Под Ниагарой, что, падая, лежит, как вуаль у меня на лице…
Запах пота у меня подмышками ароматнее всякой молитвы.
Я весь не вмещаюсь между башмаками и шляпой.
Мне не нужно, чтобы звёзды спустились ниже.
Они и там хороши, где сейчас…
Страшное, яркое солнце, как быстро ты убило бы меня.
Если б во мне самом не всходило такое же солнце.
Зимою 1914 г., встретившись со мной в Ленинграде, он опять заговорил об Уолте Уитмане и стал деловито расспрашивать меня об его биографии. Было похоже, что он примеряет его биографию к своей:
— Как Уитман читал свои стихи на эстрадах? — Часто ли бывал он освистан? — Носил ли он какой-нибудь экстравагантный костюм? — Какими словами его ругали в газетах? — Ниспровергал ли он Шекспира и Байрона?
Когда же я начинал рассказывать ему такие эпизоды из биографии Уитмана, которые не имели отношения к этим вопросам, он просто переставал меня слушать, переводил разговор на другое. Впоследствии я заметил, что ему всегда были невыносимы бесцельные знания, не могущие служить его боевым или творческим надобностям.