Арчер перечитал письмо два или три раза, потом бросил его и расхохотался.
От звуков собственного смеха ему стало не по себе. Он вспомнил ночной испуг Джейни, когда она застала его в приступе непостижимой веселости по поводу телеграммы Мэй, извещавшей, что их свадьбу решено ускорить.
— Почему она это написала? — спросил он, невероятным усилием подавляя смех.
Мэй ответила на этот вопрос со своей непоколебимой прямотой.
— Наверное, потому, что вчера мы все обсудили… — Что вы обсудили?
— Я сказала, что, вероятно, была к ней несправедлива… что не всегда понимала, как ей трудно здесь, одной среди стольких людей, пусть даже родственников, но все равно чужих, которые считали себя вправе осуждать, хотя и не всегда знали обстоятельства… — Она умолкла. — Я знаю, что ты был единственным другом, на которого она всегда могла рассчитывать, и я хотела сказать ей, что мы с тобой единодушны… во всех наших чувствах.
Она поколебалась, словно ожидая, что он заговорит, и медленно добавила:
— Она поняла, почему мне надо было сказать ей это. Я думаю, она вообще все понимает.
Она подошла к Арчеру и, взяв его ледяную руку, порывисто прижала к своей щеке.
— У меня тоже разболелась голова; спокойной ночи, милый, — сказала она и пошла к дверям, а за ней волочился изорванный и перепачканный шлейф ее подвенечного платья.