Как бы то ни было, мы шли вперед. Одометр уже отсчитал 17 километров. Каждый новый километр приближал нас к центральной части Земли, и мы не собирались останавливаться. Но погода рассудила за нас.
На 18-м километре совершенно неожиданно на смену полному штилю поднялся встречный ветер. Он, как лавина, свалился с возвышенности и сразу ударил с такой силой, что мы еле могли удержаться на ногах.
Картина даже для нас была непривычная. Ветер ревел, рвал и метал, а метели не было. Ледяная корка, покрывавшая снег, не давала поднять снежную пыль. Словно сердясь на эту помеху, ветер свирепел с каждой минутой. Двигаться против него не было никакой возможности. Наш караван вынужден был остановиться. И тут мы увидели, что ветер все-таки добился своего. Он сдирал ледяную корку. Тонкие ледяные пластинки, величиной в ладонь и больше, как невиданные бабочки, начали фантастический танец в воздухе. Ветер мял их, крошил, превращал в целые рои мелких осколков и с ревом гнал дальше. В лучах низкого солнца неисчислимые мелкие льдинки то окрашивались в розовый цвет, то казались оранжево-красными, то высоко взвивались вверх, то массой падали вниз.
Вскоре ветер поднял обнажившийся снег, и снежная пыль закрыла небо и солнце. Колючие иглы жалили лицо. Опушка мехового капюшона превратилась в ледяное кольцо.
Мы повернули упряжки к речке и вместе с ветром, в снежном вихре скатились под откос. Здесь поток воздуха, зажатый крутыми берегами, мчался еще неудержимее. Снег несло сплошной стеной. Казалось, что не ветер гонит снег, а, наоборот, снег, мчащийся в узком русле речки, как поршень в цилиндре, с невероятной силой выжимает из ущелья воздух. Останавливаться было нельзя. Не прошло бы и часа, как наш лагерь был бы похоронен под снегом. Надо было найти резкий выступ берега. Под ним мы могли бы укрыться от метели.
Через полчаса мучительного пути впереди вырисовался утес. Он-то нам и был нужен. Выбрались к его западному обрыву и сразу попали точно в другой мир. Рядом, в нескольких десятках метров, бушевала страшная метель, а здесь стояла почти полная тишина. Только иногда сюда забрасывало вихрем снежную пыль, и она медленно оседала вниз. О лучшем месте для лагеря нельзя было и мечтать. Метель больше не беспокоила нас, а вой ветра только вносил разнообразие. Собаки, отпущенные на волю, быстро нашли под обрывом уютные уголки и успокоились. Мы не спеша раскинули палатку.
Ночью ветер начал было стихать. Просыпаясь, мы слышали, как он пел свою песню уже на низких нотах, а временами слабел настолько, что звуки переходили в шуршание, напоминавшее шорох осенних листьев. Успокоенные мыслью, что метель кончается и с утра можно будет продолжать путь, мы засыпали, кутаясь в меха. Но перед утром метель разгулялась с новой силой. Ветер опять со свистом и визгом понесся над нашим утесом. Пришлось остаться на месте. Около полудня ветер отклонился к югу, потом к юго-западу и, наконец, обрушился на наш лагерь. Не стало тишины и уюта и под нашим спасительным обрывом. Сначала мы вынуждены были закрепить колья палатки и потуже натянуть парусину, а потом выложить снежную стену. 25-градусный мороз при таком ветре пробирал до костей. Но в палатке, за снежной стеной, мы его почти не чувствовали. Некоторые собаки дали занести себя снегом и не вылезали из своих нор. Другие, повизгивая, искали новых мест и скоро тоже успокаивались под защитой снежной стены.
Я вычертил пройденный путь. Журавлев внимательно следил за тем, как я откладывал на бумаге азимуты, наносил отрезки пути, обозначал русло речки и зарисовывал прилегающие горы. Он узнавал на планшете отдельные участки и был необычайно доволен этим. Когда, поставив последнюю точку, я показал местонахождение нашего лагеря, охотник задумчиво проговорил:
— Эх, если бы я умел делать съемку! Какую карту Новой Земли составил бы! Сколько лет колесил по ней, а путь остался только в голове. Помню горы, речки и ледники, которых, пожалуй, не найдешь ни на одной карте.
Я стал говорить о том, что его работа в нашей экспедиции так же ценна, как и труд топографа. Вот мы колесим по ледяным просторам Северной Земли, боремся с морозами и метелями и прокладываем след саней там, где никогда еще не ступал человек. Все это вольется каплей в сокровищницу культуры нашей страны, будет содействовать ее росту и славе. И он, Журавлев, вложил в это дело свою не малую долю. Сергей слушал и оживлялся. В нем обострилось сознание общественной ценности его работы в экспедиции.