Наконец всем полегчало: приехало начальство: судебный следователь, лекарь и фельдшер с ящиком анатомических инструментов. Толпа около солдатской избы собралась громадная; на этот раз даже бабы, поодаль от мужиков, образовали довольно порядочную группу. Посреди двора возвышался шалаш, забросанный соломой, под которым лежала покойница. У ворот плетня стояли без шапок солдат и Ермолай, оба застегнувшись на все уцелевшие пуговицы. Трезвое лицо Ермолая было обыкновенное, форменное, солдатское лицо; только разбойничьи глаза его как будто стали меньше; он как-то хитро поглядывал ими и видимо робел… Хромой солдат был уныл и как будто отощал; тем не менее косицы его были приглажены, а когда подошло начальство, то вместе с Ермолаем он совершенно по-солдатски произнес:
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
— Здравствуйте, ребята! — сказал следователь, взглянув на вытянувшегося и бледного солдата. — Староста! Сафрон!
— Староста! Эй! Иди! — гудели в толпе.
— Самоварчик, брат, нельзя ли… а?
— Можно-с!
— Пожалуйста, поскорей… Ступай! Так это твоя жена-то?
— Так точно, ваше высокоблагородие, наша-с! — отвечали Ермолай и солдат вместе.
— Иван Петрович, — перебил лекарь, — скажите, чтоб и яиц всмятку.
— Эй, Сафрон, Сафрон!