«Что делать? – спрашивал Глинка себя в Новоспасском. – Как жить?»
Глядя на лица невесты и жениха, Глинка недоумевал: неужели в такое время можно быть счастливыми?
Чтобы не расстраивать их счастья, Глинка уехал в Смоленск и поселился в доме своего родственника Ушакова. Здесь музыка слышалась чаще, чем разговоры о политике. В музыку Глинка ушел с головой.
Со своей восемнадцатилетней племянницей Елизаветой Алексеевной Ушаковой он играл в четыре руки, импровизировал для нее, сочинял вариации на темы модных романсов…
В Смоленск доходили отголоски петербургских событий. Известия получались неутешительные: движение декабристов раздавлено, перемены к лучшему невозможны. Что думал новый царь, какой у него характер, – никто не знал. Декабристы томились в крепости. Смоленские помещики говорили, что смягчить их участь можно и должно одною покорностью, в особенности – дворянства. Ведь главные вожаки декабристов были дворяне.
Иного взгляда держался лишь родственник Глинки – герой 1812 года Александр Иванович Киприянов. Он повторял известные слова Радищева:
«Нет, да и до скончания века не будет, чтобы царь упустил что-нибудь из своей власти, сидя на престоле».
Но мало кто соглашался с Киприяновым. Глинке приходилось скрывать подавленное настроение от светских знакомых. Даже в доме Ушаковых не мог он быть откровенным.
Елизавета Алексеевна считалась просватанной. Жених ее, Шервуд[61], был молодой еще человек из дворян, накануне декабрьских событий служивший унтер-офицером в полку. В Смоленске передавали, что Шервуд был очень причастен к движению декабристов и близок со многими из его вожаков. Однако после декабрьских событий Шервуд не только не пострадал и остался на воле, но даже, напротив, получил повышение, как будто попал в особую милость. Ходили смутные слухи, что Шервуд в среде декабристов сыграл роль предателя и незадолго перед восстанием подал донос на тайные общества.
Весной 1825 года Глинка, по просьбе племянницы своей, Ушаковой, написал вариации на итальянский романс «Benedetta sia la madre», который обоим им очень нравился. Пьеса ему удалась. Он тут же переписал ее в нотный альбом и, сочинив посвятительную надпись, готов был уже подарить альбом, как вдруг неожиданно подтвердилось, что Шервуд – предатель.