Глинка пытался раскрыть глаза Ушаковой. Он убеждал ее, что она не должна стать женой предателя и шпиона, обязана отказать жениху.
Ушакова не соглашалась: по ее понятиям декабристы были преступники, так многие говорили в Смоленске. И Шервуд правильно поступил, известив государя о заговоре…
Сколько Глинка ни бился с племянницей, переубедить ее он не сумел. Огорченный и злой, схватил он свой нотный альбом и залил чернилами посвящение Ушаковой.
В тот же день покинув Смоленск, уехал к родителям в Новоспасское.
Но уже в мае 1826 года Глинка вернулся в столицу. Думать о службе ему не хотелось. В Совете путей сообщения, где он служил, слишком заметно бросалось в глаза отсутствие многих лиц, причастных к недавним событиям, – уволенных, арестованных, как Бестужев, или временно отстраненных от дел. Дух реакции, деспотизма и – отличительные черты нового царствования – угодливость, раболепие уже проступали везде. Глинка, сославшись на слабость здоровья, исхлопотал себе продолжительный отпуск и на службу не ходил, а заперся у себя на квартире, думая погрузиться в занятия музыкой. Но настроение в столице было слишком тяжелым, работа не шла на ум: судьба декабристов еще не решилась, следствие приближалось к концу, множество петербургских семейств, связанных с заключенными кровным родством, дружбой, знакомством или сочувствием их идеям, жили в постоянной тревоге, со страхом, с надеждой, с отчаянием ожидая решений царя.
13 июня на Кронверке Петропавловской крепости были повешены Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев, Бестужев-Рюмин и Каховский. Петербург содрогнулся и присмирел. Вслед за вестью о казни распространились сведения о ссылке на каторгу ста двадцати человек. Пушкин писал из своей Михайловской ссылки: «Повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». Ощущение нестерпимого гнета усилилось. Словно нарочно, и лето в тот год стояло жаркое, знойное. Под Петербургом горели леса, запах гари вползал в открытые окна, особенно по ночам. Глинку томила бессонница, он был нравственно и физически болен, через силу пытался работать, писать, но ему не работалось, не писалось. Лето и осень прошли бесплодно, оставив в сознании гнетущее ощущение пустоты.
Зимою к Глинке приехал отец. Сильно встревоженный состоянием сына, Иван Николаевич старался его оторвать от мрачных воспоминаний и мыслей и вовлечь в шумную светскую жизнь тех кругов Петербурга, которых события прошлого года меньше всего коснулись. Переменил квартиру, возобновил свои старые связи в столице, завел немало новых знакомств. Хлопоты и заботы отца несколько оживили Глинку.
Весной 1827 года в Петербурге вдруг появился Пушкин, в первый раз после ссылки. Глинка и многие из его друзей уже знали «Евгения Онегина» по четвертой и пятой главе, читали «Цыган». Стихотворение Пушкина «Стансы» Глинка помнил наизусть, он знал и то, что в Москве Пушкин, прощаясь с женой декабриста А.Г. Муравьевой, перед ее отъездом в Сибирь, вручил ей послание к декабристам в стихах и стихотворное обращение к Пущину.
В тот год у петербуржцев была мода встречаться между обедом и ужином в Юсуповском саду на Садовой. Однажды начальник Глинки по службе Базен завел туда Михаила Ивановича. В саду неожиданно Глинка увидел Пушкина, хотел к нему побежать, но Пушкин шел с незнакомою Глинке дамой в сопровождении двух девиц. По счастью дама кивнула Базену, они оказались знакомы. Базен тут же представил Глинку, которого Пушкин сразу признал.
Так состоялось знакомство Глинки с Анной Петровной Керн и первая встреча с Пушкиным по возвращению поэта из ссылки. Все вместе отправились на квартиру Базена пить кофе. Глинку попросили сыграть что-нибудь. Базен предложил ему тему импровизации, народную украинскую песню. Глинка находился в том состоянии, когда вдохновение приходит как бы само собой. Импровизация удалась. Веселость, задор, звучащие в основной мелодии, и нежность, задушевность, свойственные в то время манере Глинки, чудесным образом сочетались в его игре. Играя, Глинка смотрел на Пушкина. Александр Сергеевич был не то что рассеян, но как-то задумчив. В чертах его Глинка прочел выражение заботы и скрытого беспокойства, а глаза были ласковы. В тот день Глинка понял, как тяжело Пушкину, понял, что поэт не находит себе пристанища в новой России, притихшей и присмиревшей под тяжестью полицейского гнета, как трудно ему творить под ярмом «личной» царской цензуры, передоверенной царем Бенкендорфу…