Медленно, тоскливо тянулся сезон для Верэ, она по-прежнему бывала везде: на скачках в Шантильи, в Булонском лесу, на посольских балах, но жизнь более чем когда либо представлялась ей чем-то лихорадочным, безумным… Неизвестно, кто первый произнес имя княгини Зуровой рядом с именем Koppeза. Этого никто бы решит не мог; одно достоверно: в обществе уже носился на их счет какой-то зловещий шепот, слышалась намёки, на многих лицах мелькали улыбки.
У нее было много врагов; ее ненавидели за красоту, за грацию, за глубокий взгляд ее вдумчивых очей, перед которым, казалось, обнажались все скверненькие побуждение тех, на ком останавливался этот взгляд.
Ее окружали невидимые враги, самого существование которых она не подозревала, что делало их еще опаснее. Ни одна из ненавидевших ее женщин не воображала, чтобы под снегом скрывалась земля, чтобы в чашечке дикой розы притаились червяки, но если это так — какое ликование!
Идеальная радость ангелов при виде одного грешника кающегося, конечно, в тысячу раз слабее реальнейшей радости грешников, созерцающих падение чистого дотоле существа.
Верэ, между тем, ничего не зная, шла своей дорогой, как всегда — гордая и спокойная.
В сущности говоря, особенного еще не произошло ничего; так себе, просто в обществе болтали.
Зуров об этих толках ничего не знал; когда ему случалось бывать в свете с женою, он по-прежнему следил за ней мрачным, изумленным взглядом, в котором сквозила нежность. Он корчит роль влюбленного мужа, с досадой думала в такие минуты Жанна де-Сонназ.
Однажды она позволяла себе, в его присутствии, за чашкой кофе, несколько полупрозрачных намеков и, когда заметила его раздражение, уже, не обинуясь, начала раскрывать ему глаза.
— Надо быть слепым, — говорила она, — чтобы не заметить, что между Верой и этим певуном-проповедником что-то есть. Вы бы могли догадаться, когда он отказался приехать к вам в Россию: где это видано, чтобы певец безо всякой причины пренебрег кучей денег? Кроме того, он был в Ишле, я вам тогда не говорила, надобности не было, — но он дал ей дивную серенаду, лазил невесть на какую высоту ей за цветами; уехал как-то странно, — вдруг.
— Он не более как комедиант, — грубо перебил ее Зуров, — неужели вы думаете, что она в состоянии снизойти…