Он молча поклонился ей и отправился в Монте-Карло, где лэди Долли имела обыкновение проводить целые утра за игрой в рулетку. Там он отыскал ее и категорически попросил более его порога не переступать, так как он не желал видеть ее под одной кровлей с женою.
Лэди Долли сначала испугалась, но тотчас оправилась и его же осыпала упреками.
Она, как и все женщины ее закала, жила в атмосфере, пропитанной софизмами, никогда не размышляла и вообще не допускала, чтобы она могла поступить дурно. Лэди Долли была современная женщина и, как таковая, слабый и испорченный продукт современной цивилизации. Бесполезная как мотылек, изменяющая любовникам и друзьям, просто по неспособности уразуметь, что значит говорить правду; заботящаяся лишь о своем личном комфорте, утомленная жизнью и боящаяся смерти, верующая поочередно то в духовника, то в доктора, но вовсе не верующая в добродетель; засыпающая при помощи усыпительных средств, бодрствующая при помощи крепких напитков и сырой говядины; утомленная в двадцать лет и совершенно истощенная в тридцать — такова современная женщина, подле которой трагические фигуры преступниц древнего мира — Медеи, Клитемнестры, Федры, — представляются нам чуть не чистыми и благородными.
X
Тотчас по возвращении на зиму в Париж, Зуров поспешил навестить герцогиню де-Сонназ.
При появлении его она расхохоталась; он поглядел на нее, насупя брови.
— Неужели вы хоть одну минуту думали, что история ваша неизвестна всему Парижу? Как могли вы дозволить ему… и в присутствии сотни слушателей вдобавок, — закричала она, — ведь только благодаря мне, обо всем этом не было напечатано в «Фигар о ». Теперь мы все жаждем видеть первые признаки вашего обращение на путь истины. С чего вы намерены начать: будете ли ездить в церковь, станете ли катать леди Долли вокруг озера? дадите ли клятву никогда не переступать порога кофейни?
— Вам угодно шутить, — с заметным неудовольствием сквозь зубы процедил Зуров. Тем не менее, когда он вышел из дома своей приятельницы, полусозревшее в душе его намерение: отныне стать менее недостойным жены, чем он был до сих пор, — испарилось окончательное он был раздражен, уязвлен, взбешен.
Вообще он был странный человек; характер его не был лишен энергии, и нем еще сохранилась, несмотря на его образ жизни и на его скверные привычки, некоторая доля добропорядочности, заставлявшая его воздавать мысленно должную дань уважение мужеству и самоотвержению жены.
Бывали минуты, когда ему сильно хотелось сказать ей: простите меня, молитесь за меня, — но гордость мешала. Он боялся быть смешным, боялся, как бы не сказали, что Коррез исправил его при помощи одного романса, и, во избежание этих несчастий, выставлял свои пороки на показ всему свету.