Верэ их прочла.
То были старые письма лэди Долли к Зурову, писанные за десять лет пред сим, позабытые им в черепаховой шкатулке и не преданные сожжению с другими подобными же посланиями, за неделю до свадьбы.
На следующий день князь Зуров обедал в клубе, — ему подали телеграмму от жены:
«Никогда. Оставьте меня здесь жить и умереть», — писала она.
Коррез томился сознанием своего бессилия; ему хотелось отмстить за нее, по крайней мере, если уже ему не суждено иначе послужить ей; а между тем тоска его снедала; давно уже стал он равнодушен к женским ласкам, в своим успехам, даже к музыке; словом — ко всему, что не было она. Наконец, он не выдержал и снова поехал в Польшу. В Шарнеле он узнал, что княгиня больна, а когда увидал ее, бледную, исхудалую, еле передвигающую ноги, опирающуюся на палку, ему вдруг показалось, что ей жить не долго, что умрет она здесь, одна, без друзей, без утешений.
Нравственно она мало изменилась, также ласково, как и прежде, говорила с бедняками, собравшимися перед ее домом, в числе которых проскользнул и Коррез, с такою же любовью подавала им милостыню.
Когда он подошел в ней, она испугалась.
— Так-то вы держите слово, вы обещали сюда более не являться? это жестоко, — пролепетала она.
— Вы страдаете? вы больны? — спросил он, вместо ответа. — Этот климат вас убивает, вы жестоки в самой себе.
— Я не больна, я только слаба, — с усилием отвечала она. — Но зачем, зачем вы приехали? это жестоко.