Дверь отворилась, и Верэ вошла. В глазах ее отражалось страдание, но двигалась она с своей обычной, гордой грацией и держала себя как женщина, решительность которой неизменна.
— Я та самая женщина, за которую он дрался, — сказала она монахиням. — Мое место подле вас.
Она подошла к кровати, и опустилась на колени.
— Это я! — сказала она тихим голосом.
Он открыл глаза; на лице его явилось такое сиянье, какое должно было озарять лица мучеников, созерцавших являвшихся утешать их святых.
Он не мог говорить, он мог только смотреть на нее.
Все ниже и ниже склонялась ее гордая голова.
— Вы всего лишились ради меня. Если это может вас утешить — я здесь.
* * *
Вереница блестящих экипажей тянулась вдоль парижских бульваров, в ясный весенний вечер. Князь Зуров сидел один в своей коляске, лицо его было мрачно, взгляд — угрюмый; то был канун его свадьбы с его старой приятельницей Жанной, герцогиней де-Сонназ.