«В разгаре революционного движения у крестьян может явиться желание придать делу другой оборот: обеспечить себе настоящую, а не на бумаге только фигурирующую поземельную собственность. И мы непременно будем поддерживать крестьян в таком их намерении. Мы постараемся повести их дальше, вплоть до экспроприации крупных землевладельцев. А что из этого выйдет? Выйдет могучее революционное движение, отстраниться от которого значило бы изменить принципам социализма. Ну, а если крестьяне, отняв земли у крупных землевладельцев, переделят их между общинами? „И в том не вижу я беды“» [П: III, 419].
Действительно, в том мало беды; если в процессе буржуазной революции крестьяне приступят к фактическому переделу земли между общинами, какая же тут беда? Он задержит развитие капитализма в сельском хозяйстве? Нисколько! Это будет только способствовать росту революционного движения в деревне. Аналогия напрашивается сама: в октябрьские дни, когда мы объявили эсэровский закон о земле, нас ругали меньшевики. Разве трудно догадаться, что Ленин в октябре рассуждал как раз по формуле Плеханова?
«А что из этого выйдет? Выйдет могучее революционное движение» [П: III, 419].
И вышло! Но это утверждение противоречит формуле «Наших разногласий», – заметит читатель. Противоречит лишь формально, но не по существу, и это формальное противоречие проистекает из тех уступок, о которых я говорил выше. Если отбросить то, что явилось уступкой революционной интеллигенции, то суждение получится, нисколько не противоречащее тому, что было изложено.
«По вопросу об общине русские социалисты-утописты рассуждали так: община хорошее дело; ее надо поддержать; следовательно , мы ее поддержим. Могли быть и другие утописты, которые сказали бы: община тормозит наше общественное развитие; ее надо устранить; следовательно , мы устраним общину. Социал-демократы раз навсегда распростились с утопиями; они сказали себе и другим: ход общественного развития определяется не симпатиями той или другой группы людей к тому или другому общественному учреждению, а соотношением общественных сил, от которого, в последнем счете, зависит самая прочность вышеуказанных симпатий. Не от нас зависит изменить ход экономической истории России. Но мы можем понять его и, сильные своим пониманием, явиться сознательными революционными деятелями. Народники плачут о том, что община разлагается. Они не видят того, что разложение общины создает новую общественную революционную силу, которая приведет нас к политической свободе и к социализму. Сила эта – пролетариат, с которым мы должны, прежде всего, сблизиться. Вот и все» [П: III, 419].
Этим разъяснением, заметим попутно, разбивается последнее сомнение насчет подлинных причин, вызвавших то место в «Наших разногласиях», которое я выше привел. Историки не могут не признать своей ошибки.
То, что так ясно отобразил голод, внесло много ясности и в построение Плеханова. Пока интеллигенция спорила о русском социализме, о самобытной России, об исконных началах народной жизни, в глубине России совершался медленно процесс, который основательно изменил экономическое лицо страны, отстранил тот хозяйственный строй, который породил идеологию самобытности, выдвинув вместо него совершенно иной. Этот процесс естественно оказал очень большое влияние на тактику социал-демократии по вопросу об отношении к крестьянству.
Всего года два спустя после голода Плеханов писал польским товарищам:
«Пока мы „углублялись в историческое сознание русского народа“, окончательно исчезла та экономическая почва, на которой оно выросло. Дело тут не в том, что народ беднел все более и более, как ни важно само по себе это явление. Дело в том, что количественные изменения в положении земледельца, беспрерывно накопляясь, привели к глубокому качественному его изменению. Теперь русский земледелец совсем не тот идеализованный крестьянин, с которым собирались иметь дело революционеры-народники 70-х годов. Совершенно выбитый из своего старого, веками завещанного крестьянского обихода, он поневоле приходит в движение и поневоле начинает расшатывать здание абсолютизма, прочно покоившееся на его широкой спине в течение целых столетий. Вот почему было бы величайшей нелепостью, невероятнейшим позорнейшим доктринерством думать, что русские социал-демократы не должны воздействовать на крестьянство . Совершенно наоборот. Мы обязаны воздействовать на крестьянство, мы обязаны употребить все усилия, чтобы внести в его среду революционное сознание, заботясь только о том, чтобы крестьянство перестало воздействовать на нас , т.е. чтобы воспоминание об его „историческом сознании“ не поддерживало „интеллигентской“ склонности к утопиям. В этом смысле мы и говорим, что, воздействуя на крестьянство, интеллигенция должна твердо держаться точки зрения пролетариата . А кому ясен этот смысл наших слов, тот понимает, что „ много “ или „ мало “ у нас „ рабочих “, но правильная оценка современных наших общественных отношений может быть дана только современным научным социализмом, и что дело не в числе рабочих, существующих в данное время, а в общем направлении нашего экономического развития» [П: IX, 27 – 28].
Так медленно, шаг за шагом, накапливались элементы будущей тактики большевизма. Я нарочно привел большие отрывки, чтобы убедить читателя, что установившийся взгляд, будто Плеханов просто обходил молчанием проблему отношения пролетариата к крестьянству, не верен и нуждается в коренном пересмотре.