В эпоху народничества взгляд на интеллигенцию был чрезвычайно оптимистичен. Тогда
«интеллигенция играла в наших революционных расчетах роль благодетельного провидения русского народа, провидения, от воли которого зависит повернуть историческое колесо в ту или иную сторону. Как бы кто из революционеров ни объяснял современное порабощение русского народа – недостатком ли в нем понимания , отсутствием ли сплоченности и революционной энергии , или, наконец, полной неспособностью его к политической инициативе , – каждый думал, однако, что вмешательство интеллигенции устранит указываемую им причину народного порабощения» [П: II, 132].
Интеллигенции было отведено так много места в расчетах всех революционных фракций 70-х годов. Но это нисколько не означало, что революционерам той эпохи – в большинстве своем из интеллигенции – было ясно подлинное классовое лицо интеллигенции.
Наоборот, именно потому они так чрезмерно переоценивали роль ее, что, во-первых, были идеалистами и, во-вторых, не знали классовую природу интеллигенции; не знали и не могли поэтому объяснить свое бессилие, причину безрезультатности своей борьбы.
«Русская „интеллигенция“ сама есть плод, хотя, правда, совершенно нечаянный, петровского переворота, т.е. начавшегося с тех пор обучения молодежи в „школах и академиях“. Устроенные более или менее по-европейски, школы эти прививали обучавшемуся в них юношеству многие европейские понятия, которым на каждом шагу противоречили русские порядки и прежде всего практика самодержавия. Понятно, поэтому, что часть русских образованных людей, не удовлетворяясь величественной перспективой табели о рангах, становится в оппозиционное отношение к правительству. Так образовался у нас слой, обыкновенно называемый интеллигенцией. Пока этот слой существовал на социальной основе, восходившей чуть ли не к одиннадцатому столетию, до тех пор он мог „бунтовать“ и увлекаться какими ему угодно утопиями, но не мог ровно ничего изменить в окружающей его действительности. В общем ходе русской жизни этот слой был слоем „лишних людей“, он весь представлял собой какую-то „ умную ненужность “, как выразился Герцен о некоторых из принадлежащих к нему разновидностей. С разрушением старой экономической основы русских общественных отношений, с появлением у нас рабочего класса, дело изменяется. Идя в рабочую среду, неся науку к работникам, пробуждая классовое сознание пролетариев, наши революционеры из „интеллигенции“ могут стать могучим фактором общественного развития, – они, которые нередко в полном отчаянии опускали руки, напрасно меняя программу за программой, как безнадежный больной напрасно бросается от одного медицинского снадобья к другому. Именно в среде пролетариата русские революционеры найдут себе ту „ народную “ поддержку, которой у них не было до последнего времени» [П: III, 78 – 79].
Что может сделать интеллигенцию могучим фактором?
«Русская интеллигенция никогда не имела ни экономической, ни материальной силы. Она всегда была бедна и малочисленна, но у нее было свое могучее оружие, которое мы назовем оружием идеи . Бедная и малочисленная наша интеллигенция, как главная представительница умственного труда, являлась весьма значительной общественной силой, пока ее идеи хоть немного соответствовали общественному состоянию России. Но если в идеях заключался источник ее силы, то те же идеи могли явиться и причиной ее слабости» [П: III, 247]. «Материальной и экономической силы у нее, как мы уже сказали, не было никогда, а в настоящее время она утратила и силу идеи . Вот почему она играет теперь самую жалкую роль, умея лишь взывать к состраданию русского самодержца. Это состояние интеллигенции отражается и в литературе. Упадок современной русской литературы означает прежде всего идейную беспомощность современной интеллигенции» [П: III, 247 – 248].
Такое плачевное состояние русской интеллигенции является результатом того, что интеллигенция не шла далее мелкобуржуазного социализма, а его идеи не развивались далее общих положений о благе народа.
Такая неопределенность идеологии была обусловлена классовым или скорее межклассовым положением интеллигенции:
«Интеллигенция нигде и никогда не составляла общественного класса , это противоречит самому понятию о таком классе. Интеллигенция могла бы, в крайнем случае, составить лишь касту , в качестве ученого сословия» [П: IV, 269].