«Говоря о дисциплине, я не знал, как смотрят на нее теперь товарищи, работающие в России. И вот я вижу, что большинство товарищей разделяют мое мнение» [П: XII, 413].
На дальнейшем протяжении съезда он почувствовал, что «товарищи из России» в значительной части согласны с ними, «теоретиками», не только по вопросу о дисциплине. На съезде экономисты занимали крайнее правое крыло его, и когда съезд постановил ликвидировать «Союз», – они ушли со съезда.
3.
Несколько позже, в дискуссии с большевиками, когда последние указывали на близкое родство меньшинства с экономистами, Плеханов был вынужден вернуться к экономистам.
Вопрос о его последующей, после-съездовской оценке экономизма я здесь не затрагиваю, ибо он составляет предмет следующей главы. Меня в этой статье об экономизме («Нечто об „экономизме“ и об „экономистах“») интересует его взгляд на социальную природу экономизма. Он пишет:
«Всякий, кто дал себе труд внимательно вдуматься в его (экономизма. – В . В .) теорию, понимает, что она угрожала самому существованию социал-демократии в России. Люди, выработавшие ее и занимавшиеся ее распространением в нашей среде, были идеологами мелкой буржуазии , по самой природе своей неспособными стать на точку зрения пролетариата , и именно по этой „достаточной причине“ старавшимися сузить учение Маркса , – за которое они ухватились, как за самое стройное социологическое учение своего времени, – до пределов своей собственной мещанской ограниченности. Как всегда бывает, как всегда будет и как всегда должно быть в случаях подобных экспериментов над знаменитым автором „ Капитала “, теоретики „экономизма“ оперировали с помощью некоторых весьма существенных теоретических ошибок . Важнейшими из таких ошибок являлись, как известно, два взгляда: во-первых, взгляд на отношение экономии к праву в процессе исторического развития человеческих обществ; во-вторых, – и в тесной связи с только что указанным, – взгляд на роль великих исторических партий в деле развития самосознания тех классов, интересы которых они представляют. Оба эти взгляда имели важное практическое значение» [П: XIII, 14 – 15].
Какое же? Практическое значение этих воззрений заключалось в том, что усвоивший их пролетариат лишился бы совершенно способности вести борьбу за окончательную реализацию своих «конечных целей». Из класса революционера он превратился бы в плетущегося в хвосте у либеральной буржуазии благонравного раба.
«Сообразно с природой того общественного класса, который они представляли в области идеологии, теоретики „экономизма“ были, сами того не подозревая, теоретиками „ социального мира “, от которого пролетариат не может ровно ничего выиграть, но, напротив, рискует потерять даже то, чего он уже добился социальной войной » [П: XIII, 15]. «Не будучи в состоянии понять отношение экономии к праву вообще, а следовательно, и к общественному праву, теоретики „экономизма“ нередко выступали проповедниками таких политических идей, усвоение которых пролетариатом очень значительно ослабило бы его энергию даже в борьбе с существующим у нас политическим порядком» [П: XIII, 15].
Одна проповедь такой теории – смертный грех перед пролетариатом, и за одно это следовало вести с носителями таких воззрений жестокую войну. Но экономизм имел еще другие грехи, которые даже с точки зрения мелкой буржуазии нельзя было оправдать.
«Они, идеологи мелкой буржуазии, так сильно заинтересованной в торжестве политической свободы, выступали иногда союзниками царизма. Правда, они делали это невольно и бессознательно. Но это не уменьшало вредного влияния их учения, и это еще раз показывает, до какой степени была, в свое время, для нас обязательна война с „экономизмом“» [П: XIII, 15 – 16].