а изолированная партия рабочего класса погибнет бесславно, ибо
« в наше время тайна политического успеха заключается в искусстве вызывать движение массы . Когда идея политической свободы овладеет у нас всей рабочей массой , – как овладела она уже некоторыми ее слоями , – тогда и у нас будут происходить демонстрации, подобные гельсингфорсской» [П: XII, 203 – 204].
Сегодня эти строки поражают нас своей ясностью и революционной мудростью, но в те дни, как ни ясна была позиция «Искры», она вызывала жестокие нападения со стороны эсэров, а отчасти и со стороны групп, сочувствующих «Искре». Возмущал их и призыв «Искры» к демонстрантам – сопротивляться. Месть за избиение и репрессии, – говорили они, – не дело отдельных отрядов; это дело всей организации, которая должна взять на себя дело мести. Мстить же организации могут, лишь применяя террор – самый действительный, по их мнению, способ и средство мести. И так думали не только социалисты-революционеры – такие упреки посылали «Искре» даже бундовцы («Arbeiterstimme», № 28) – все они обвиняли искровцев в том, что они проповедуют, когда следует действовать, когда нельзя ждать. Понятно, почему Плеханов так резко вел полемику и с таким удовольствием цитировал слова Лаврова, направленные против Ткачева:
«Вы не можете ждать? Слабонервные трусы, вы должны терпеть, пока не сумели вооружиться, не сумели внушить доверие народу. Вы не хотите ждать ! Вы не хотите? Право? Так из-за вашего революционного зуда, из-за вашей барской революционной фантазии вы бросите на карту будущность народа? Года через два народ мог бы победить; но вот, видите ли, русской революционной молодежи невтерпеж. Надо сейчас, сию минуту… Нет, если бы самые скептические мнения о вас были верны, я все-таки не верю в существование революционной партии, которая не хочет, не может ждать минуты, когда победа будет возможна, когда победа будет вероятна. Только за народ, только с народом имеете вы право идти в бой» [П: XII, 265 – 266].
Вскоре ростовские стачки показали, до какой степени были правы искровцы – Плеханов – в своих ожиданиях массовых демонстраций. На улицу вышла рабочая масса и естественно в споре со всеми сторонниками немедленной мести позиция «Искры» чрезмерно укрепилась.
Но параллельно с дискуссией на страницах печати шли жестокие схватки и на собраниях, где часто террор бывал одним из главных вопросов спора. У нас имеется два свидетельства об одном и том же (по-видимому) сражении, где Плеханов развивал чрезвычайно интересные соображения о терроре Великой Французской революции. Г. Сандомирский так описывает выступление Плеханова на этом собрании:
«Однажды, полемизируя с анархистами о терроре, Плеханов заявил буквально следующее: Мы вовсе не зарекаемся навсегда от террора. Когда власть очутится в наших руках , мы первым же долгом поставим на Казанской площади виселицу , и Николаю II придется познакомиться с ней … (курсив мой. – В . В .). Эти слова, встреченные аплодисментами со стороны единомышленников, вызвали бурю негодования со стороны противников и крики: – Позор! Якобинцы! Вешатели!».
Очевидно, описывая то же собрание, В. Поссе пишет о самом собрании подробнее:
«Говорит он (Г.В. Плеханов) с продуманной жестикуляцией, говорит красно, точнее пестро: так и сыплются остроты, цитаты, в том числе из Крылова, ссылки на героев Гоголя и Щедрина… Несмотря на это, или именно потому, слушать его было жутко, ибо легкая, шутливая форма особенно ярко оттеняла зловещую жестокость содержания. Нападая на террор социалистов-революционеров, он восхвалял террор Великой Французской революции , террор Робеспьера (курсив мой. – В . В .). Каждый социал-демократ, – говорил Плеханов, – должен быть террористом à la Робеспьер. Мы не станем подобно социалистам-революционерам стрелять теперь в царя и его прислужников, но после победы мы воздвигнем для них гильотину на Казанской площади … Не успел Плеханов закончить этой фразы, как среди жуткой тишины переполненной залы раздался отчетливый возглас: – Какая гадость! Сказано это было громко, но спокойно, убежденно и потому внушительно. Плеханов побледнел, вернее: посерел и на минуту смешался. Окружавшая Плеханова толпа молодых поклонников и поклонниц поддержала своего учителя неистовыми аплодисментами, а по адресу протестанта понеслись негодующие крики: „Вон, вон его!“. – Это наверное кто-нибудь из русского консульства, – говорил В.Д. Бонч-Бруевич, в то время ярый поклонник Плеханова. Но протестантом оказался не служащий русского консульства, а довольно известный революционер Надеждин, старавшийся теорию социал-демократов соединить с практикой социалистов-революционеров. Обещание Плеханова поставить на Казанской площади гильотину мне очень памятно, так как оно порвало последнюю нить, соединявшую меня с руководителями тогдашней социал-демократии».
Я не думаю, чтобы все, что рассказано В. Поссе, было верно. Вряд ли Плеханова могло бросить в столь ощутительное смущение восклицание одного лица (как пишет Поссе) или группы анархистов (как вспоминает Сандомирский). Плеханов знал, перед какой аудиторией он говорит, и не мог не ждать отпора со стороны анархистов, но не в этом вопрос. Важно самое существо заявления, и тут, несомненно, Поссе не изменила память. Стоит только вспомнить приведенную выше мною цитату о динамите и гильотине, о предпочтении «пути людей 93 года» перед «путем людей 1 марта», чтобы сказать, что это его мысль, что так он думал издавна, и что в этой мысли громадная революционная заслуга Плеханова. Мысль эта могла казаться столь неожиданной только В. Поссе и могла возмущать лишь таких «гуманных» анархистов, как Г. Сандомирский. Я надеюсь, мне удалось доказать, что этот доклад с приведенными сильными, энергичными формулировками не является не только принципиально новым, но прямо дословно воспроизводит его взгляд на террор, который он не переставал развивать, начиная, по крайней мере, с 1884 года.