Тут впервые, с особой очевидностью обнаружил Плеханов, как на много он отстал от практической жизни партии, живой, настоящей партии, а не ее отдаленного отражения в женевских кафе. Мимо него оба крыла социал-демократии в течение двух месяцев от съезда успели оформиться: он все думал, что речь идет о споре между Лениным и им, с одной стороны, и добрых полдюжины – с другой. Если бы это было верно, то, конечно, он был бы прав: в интересах партии можно жертвовать одним человеком, если даже один этот – В.И. Ленин. Но он жестоко просчитался, ибо, повторяю, за время, пока он был озабочен примирением и переговорами с Даном и др., жизнь намного подвинулась вперед в смысле дифференциации общественных сил не только в лагере либеральной буржуазии, но и в рядах социалистов: гора и жиронда родились. Таким образом, подняв белый флаг – в целях устранения войны – на одном из фортов собственной позиции и не озаботившись выступлением единовременно и единым фронтом со своими товарищами – Плеханов только ослабил позицию большинства и тем самым лишь усилил борьбу, ибо меньшинство начало войну за остальные позиции с еще бóльшим остервенением.

Получив, таким образом, официальное приглашение, оппозиция изложила свои «воззрения» на условия примирения в следующих, выразительных словах, посланных Плеханову Потресовым 3 ноября:

«Многоуважаемый Г.В.! Мы принимаем ваше предложение выработать условия для устранения возникшего в партии конфликта. Вот наши условия: 1. Переговоры ведутся между нынешней редакцией ЦО и ЦК, с одной стороны, и представителями оппозиции, сложившейся в результате решений съезда партии – с другой. 2. Восстанавливается старая редакция „Искры“. 3. В состав ЦК вводится определенное количество членов оппозиции; точнее это количество определяется при переговорах. С момента начала переговоров всякая кооптация в ЦК приостанавливается. 4. В Совете два места предоставляется членам оппозиции. 5. Съезд Лиги и его решения признаются законными. В администрацию Лиги кооптируется член ее меньшинства. P.S. Мы ставим эти условия, как единственно обеспечивающие партии возможность избежать развития возникающих между ними разногласий в хронический конфликт, грозящий самому существованию партии» [П: XIX, 378].

Исключительный цинизм этого документа заключается, конечно, в том, что авторы его, подобно Дану, смотрели на партию, на центральные ее учреждения, на съезд, словом, на все, что должно было быть для «организованного представителя авангарда пролетариата» святыней, с улыбкой авгура.

Письмо Старовера передается через нарочного ЦК в Россию. Плеханов продолжает вести с Мартовым и К-о переговоры. Мартов пишет в уже цитированном письме от 4 ноября:

«Сегодня Плеханов дал ответ: ЦК не решился дать ответ, не списавшись с сочленами. Пока и Ленин не дал ответа, но Плеханов предложил послать редакции формальный запрос – дают ли они на кооптацию, независимо от того, что ответит ЦК? Мы и послали такое письмо. Вероятно, Ленин не даст окончательного ответа, прячась за спину ЦК, и побудит последний отказать. Тогда, – по словам Плеханова, – Ленин, вероятно, согласится на кооптацию и уйдет под сень ЦК, а Плеханов предлагает нам вести (вместе с ним!) в „Искре“ войну против ЦК».

И далее прибавляет:

«Как бы то ни было, Ленин разбит. „Робеспьер пал“, – говорит Плеханов, – и Плеханова теперь ругательски ругают его вчерашние адъютанты. Плеханов очень удручен».

Для оппозиционного склочника, каким выказывает себя Мартов во всем этом томе переписки, разумеется, не было понятно, почему Плеханов удручен, и он готов это приписать мелким вопросам, вроде вопроса об устранении некоего г-на Ру[45] из редакции.

Однако тут была глубокая трагедия в положении Плеханова, и его удрученность этим и была обусловлена. Он понимал всю циничную антипартийность поведения оппозиции, и, с другой стороны, боялся раскола.