Накануне Воронежского съезда таким образом у Плеханова наметилось ясное развитие от утопизма Бакунина к научному социализму, и, что примечательнее всего, среди своих товарищей-землевольцев Плеханов был единственный, проделавший это развитие. Я имею в виду «Землю и Волю» в том составе, какой был представлен на Воронежском съезде. Не только бывшие народовольцы, но и будущие его товарищи чернопередельцы были совершенно девственны и рассматривали столкновение, предшествовавшее съезду, и раскол, как борьбу старого с новым; потому-то так легко на Воронежском съезде новому удалось одержать победу над, якобы, старым, – фактически же это была победа привычного утопизма над намечающимся научным решением дилеммы, стоящей перед революцией и революционерами. Но об этом ниже, а пока сам собою напрашивается вопрос: а каковы те причины, которые заставляли Плеханова сосредоточивать внимание свое именно на этом «кривом колене» бакунизма?

Самого Плеханова этот вопрос интересовал с несколько иной стороны: он в ряде своих статей ставит очень интересный вопрос о том, почему русский марксизм вышел из бакунизма, а не был порожден лавризмом, казалось бы, стоящим ближе к учению автора «Капитала»; впрочем, этот вопрос по существу ничем не отличается от предыдущего, и решение его есть одновременно и решение первого.

«В теоретическом отношении лавризм мог бы быть для русских революционеров только школой эклектизма на идеалистической подкладке , а такая школа вообще плохо подготовляет к восприятию уроков жизни и уже ни в каком случае не может служить подготовкой к пониманию марксизма. Те из наших революционеров , которые основательно прошли эту школу и сроднились с употреблявшимся в ней методом мышления , навсегда лишились способности понять учение Маркса (курсив мой. – В . В .). Как ни резко и как ни сильно расходился с автором „ Капитала “ Бакунин, он все-таки был гораздо ближе к нему, чем автор „ Исторических писем “, и потому его влияние все-таки более подготовляло русских революционеров к пониманию учения Маркса, чем влияние Лаврова» [П: XXIV, 89 – 90].

Этот чрезвычайно любопытный отрывок гораздо правильнее, чем в других местах и по другим поводам, решает вопрос о влиянии Бакунина и об отношении марксизма к Лаврову. Именно « все-таки более подготовляло », а не абсолютное утверждение, превращающее бакунизм в подготовительную ступень к марксизму[4].

Разумеется, бакунизм был не из последних благоприятствующих причин, и его благоприятствование исходило не столько из его научных достоинств, сколько из того, что сама система Бакунина содержала в себе жесточайшие противоречия и двойственность. Плеханов говорит, что из сочинений Бакунина он

«и вынес великое уважение к материалистическому объяснению истории» [П: I, 19];

вопреки мнению тов. Рязанова, нам кажется, что Плеханов прав. Он мог, и, несомненно, из Бакунина он первоначально и черпал свою философию истории, особенно русской; материалистическое объяснение истории у Плеханова никак не было сложнее того, что было дано бакунизмом, по крайней мере, в раннюю пору, когда Плеханов еще только начал свои искания. Но, ведь, те самые сочинения Бакунина, из которых он вынес «великое уважение» к материалистическому пониманию истории, должны были вселить в него и чрезвычайно отрицательное отношение, почти ненависть к Марксу, главе и теоретику авториторизма, с истинно немецкой ограниченностью, – как говорили бакунисты, – работавшего над укреплением государственности и вносившего диктаторские начала в организацию работников всего мира. Все остальные народники не только не избавились от этой жестокой ненависти к Марксу, но и переняли ненависть Бакунина к немцам вообще, к немецкой социал-демократии в частности.

Я уже выше говорил, что Плеханов не избег этой ненависти к немцам и питал большие симпатии к Дюрингу (тоже своеобразное свойство народнического утопизма), который еще долго оставался авторитетом для народников. В той же самой первой статье «Законы экономического развития», где мы уже ощущаем новое веяние и влияние, он еще стоит на точке зрения позитивизма (очень примитивного и путаного) и еще считает в числе блестящей плеяды « Родбертуса, Энгельса, К. Маркса и Дюринга » [П: I, 57].

Следовательно, одним влиянием Бакунина решить вопрос нельзя. Дело не в том, откуда у него было заложено «великое уважение» к материалистическому объяснению истории, а в том, под влиянием каких причин это «великое уважение», во-первых, развивалось (ибо у значительной части народников оно так и осталось уважением, не приняв никаких теоретических форм), а, во-вторых, развивалось именно в направлении к наиболее строгому научному материализму – марксизму.

Тут мы имеем возможность установить влияние целого ряда причин, с нашей точки зрения одинаково важных и имеющих одинаково большое значение при объяснении этого развития.