Практический опыт и руководство революционной работой, характер этой работы имели для него очень большое значение. Богатейший опыт как самого Плеханова, так и его товарищей полностью был использован лишь за границей, значительно позже; однако непосредственное, повседневное влияние опыта, практики было исключительно велико, об этом мы узнали от него же самого – из его второй статьи «Законы экономического развития», об этом же свидетельствует он в своем предисловии к «Туну» [П: XXIV, 81 – 124], как и в своем «Русском рабочем» [П: III, 121 – 205].

С самых первых шагов своей революционной деятельности он знакомится и входит в круг социалистов-рабочих, всю зиму 1877 – 1878 [П: I, 163] и следующую 1878 – 1879 [П: I, 164 – 165] он проводит в Петербурге, руководя рабочими кружками, а в случаях стачек и волнений руководя стачками. Перед его глазами на протяжении нескольких лет рабочее движение вырастает и в глубь, и размером, выдвигается целый ряд самых неотложных задач, решать которые, оставаясь догматиком-народником, становилось изо дня в день труднее, а временами и совершенно невозможно. Тесные товарищеские отношения с членами Северно-русского рабочего союза, которые явились живым примером – предтечей будущей организации «работников», еще усиливало и особенно оттеняло смысл личного опыта Плеханова.

« К началу 1879 года рабочее движение переросло народническое учение на целую голову » [П: III, 182],

– пишет совершенно справедливо Плеханов; находясь в этом рабочем движении и посильно руководя им, естественно, Плеханов, такой чуткий и проницательный человек, не мог не расти вместе с ним – и к началу 1879 года, т.е. перед Воронежским съездом, Плеханов был, подобно рабочему движению, по своим теоретическим запросам на целую голову выше своих товарищей-народников, как и будущих народовольцев, которые со всей остротой ощущали практическую безвыходность народнического движения, но которые не были в силах найти выхода из этого теоретического тупика.

Именно потому, что так высоки были теоретические запросы Плеханова, так многообразны и сложны были практикой выдвинутые перед ним вопросы, он с особым вниманием и с интересом следил за литературной деятельностью Н. Зибера, стремясь найти в его статьях ответы на «проклятые вопросы», стоящие перед ним. Н. Зибер в это время старался, насколько это позволяли цензурные условия, популяризировать экономическое, отчасти и социологическое учение Маркса и Энгельса, ввести западноевропейский элемент в русскую общественную науку.

Роль Зибера в этом смысле очень большая. С шестидесятых годов российское западничество развивалось в направлении апологии самобытности и своеобразия путей социализма в России, и уже ко времени организации «Земли и Воли» мы имеем фактически вместо былого западничества – славянофильствующий бакунизм. Прямыми и последовательными западниками выступали лишь открытые идеологи нарождающегося русского промышленного капитала – русские либералы. Само собою разумеется, их западничество имело иные социальные корни, чем западничество русских просветителей, но и непосредственные ученики последних далеко отклонились от пути своих учителей. Начиная от российских бланкистов (Ткачев) и кончая российскими самобытниками все они ушли далеко в сторону от подлинного западничества. Одним из чрезвычайно немногих, который пытался, подобно старым просветителям, поднять западничество на уровень европейской науки того времени, был Н. Зибер. Его отличие от наших великих просветителей было в том, что он, в противовес своим предшественникам, не был по натуре человеком дела, революционного действия.

Каждый из наших просветителей, беря западноевропейскую науку, примерял на России: что нового вносит она в решение задач российской революции? как выглядывают российские революционные задачи при новом свете? как влияет новая наука на решение старых задач, старых вопросов, причем эти старые задачи сами вечно становились новыми по неотвратимым законам диалектики и лишь для самих просветителей оставаясь старыми.

Не то делал Зибер; он популяризировал наипередовое учение тогдашней Европы, переводил, разными ухищрениями проводя цензуру, целые главы лучших трудов Энгельса, спорил с Чичериным и с иными критиками Маркса и Лассаля, но все это он делал как верный страж науки, а не как революционер. Говоря проще, он не пытался, да и вряд ли было бы ему под силу, пересмотреть господствовавшую тогда революционную идеологию – народничество – при свете новой науки. Но и то, что он сделал, было большое дело.

Не один Зибер интересовался Марксом и марксизмом. Время от времени русские либералы в борьбе с народничеством пытались опираться на Маркса, и тогда народникам приходилось брать Маркса под защиту. В своей первой программной статье Плеханов это и делает: он пытается защитить Маркса от либералов и примирить его учение с народничеством. При этом чрезвычайно важно то обстоятельство, что в этой своей статье он цитирует Зибера – не называя его – и отзывается о нем, как об одном «из талантливейших учеников и популяризаторов Маркса» [П: I, 57]. Важно это потому, что показывает, как Плеханов регулярно следил за Зибером, читал его статьи и считался с его мнением. Совершенно прав тов. Рязанов, когда пишет:

«Когда Плеханов в этой своей первой теоретической статье говорит об „общественной кооперации“, о ее различных формах, о „капиталистической продукции“, мы узнаем терминологию тогдашних статей Зибера» [П: I, 12 (Предисловие к тому)],