«Напрасно рассчитывает тов. Плеханов на невнимательного читателя, думая представить дело так, что большинство безусловно восставало против личной уступки насчет кооптации, а не против перехода с левого крыла партии на правое. Вовсе не в том суть, что тов. Плеханов, во избежание раскола, сделал личную уступку (это весьма похвально), а в том, что, вполне признавши необходимость спорить с непоследовательными ревизионистами и анархическими индивидуалистами, он предпочел спорить с большинством, с которым он разошелся из-за меры возможных практических уступок анархизму. Вовсе не в том суть, что тов. Плеханов изменил личный состав редакции, а в том, что он изменил своей позиции спора с ревизионизмом и анархизмом, перестал отстаивать эту позицию в ЦО Партии» [Л: 8, 362].
Этого простого обстоятельства Плеханов никак не мог усвоить еще долгое время, а когда, наконец, усвоил, то стал искать объяснения этому странному факту в якобы бонапартистских тенденциях большинства!
Все теоретические разногласия, относящиеся будто бы к той поре, сплошные безделицы. Факт совершенно несомненный, что первым принципиальным вопросом, из-за которого он разошелся с большинством, был вопрос о том, будет ли кооптация «переходом на правое крыло» или нет. Отсюда в известной мере предопределялось и ближайшее направление дискуссии: ему надлежало доказать, что сторона, куда он переместился – не правая сторона. И как ни нелепа была защита подобного рода положения, Плеханов с блеском, достойным лучшего применения, отстаивал его.
В процессе этой борьбы тщетны оказались все попытки Плеханова найти существенные принципиальные разногласия теоретического характера и, по существу говоря, все его блестящие статьи только и делали, что прикрывали подлинно оппортунистическую практику меньшевиков.
Напротив, в эту эпоху, когда непосредственная политическая борьба велась на страницах ЦО враждебно большевикам и Ленину было невозможно высказаться по вопросам текущей политики, Плеханову приходилось писать по вопросам тактики и теории, и он развивал последовательную линию революционной социал-демократии. Но эта последовательность была уже с трещинкой. На самом деле, на его «Чего не делать» последовал ответ «Освобождения», который видел в его статье признак поворота направо, на путь «реалистической» политики – это было правильно, и Ленин несомненно прав, когда пишет:
«Восторги г. Струве были совершенно естественны: ему не было дела до тех „хороших“ целей (kill with kindness), которые преследовал (но мог и не достигнуть) тов. Плеханов; г. Струве приветствовал и не мог не приветствовать тот поворот в сторону оппортунистического крыла нашей партии , который начался в новой „Искре“, как видят теперь все и каждый. Не одни только русские буржуазные демократы приветствуют каждый, хотя бы самый мелкий и временный, поворот к оппортунизму во всех социал-демократических партиях. В оценке умного врага реже всего бывает сплошное недоразумение: скажи мне, кто тебя хвалит, и я тебе скажу, в чем ты ошибся» [Л: 8, 362].
Плеханов же видит в статье Струве «сплошное недоразумение», явившееся результатом политической наивности. Он напоминает Струве, что если даже согласиться с тем, что в вопросе о ближайших задачах политической борьбы и есть между ними согласие, то и догда это еще не сделало бы их менее непримиримыми врагами, ибо цели обоих противоположны. Цель Струве
«состоит в том, чтобы завоевать политическую свободу , но в то же время помешать пролетариату дойти до полного сознания враждебной противоположности своих интересов с интересами буржуазии » [П: XIII, 38],
в то время как цель революционного социал-демократа Плеханова состоит как раз в обратном – как можно скорее довести пролетариат до этого сознания, ибо он убежден, что
« даже борьба с абсолютизмом будет становиться у нас тем решительнее и тем победоносней , чем скорее и чем больше наш пролетариат проникнется идеями революционной социал-демократии » [П: XIII, 38 – 39].