«Я стою теперь на той же самой точке зрения, на которой стоял тогда, когда боролся с жоресизмом. Тому, кто находит это странным; тому, кто думает, что только жоресист мог прийти к моему взгляду на наши задачи по отношению к Думе и к буржуазным партиям, я напомню о вожаке французских марксистов Жюле Геде. На Парижском международном съезде я вместе с ним боролся против жоресизма. И тот же самый Жюль Гед вполне одобряет теперь мои тактические взгляды. Что же? Скажут ли мои противники, что Жюль Гед тоже стал жоресистом?» [П: XV, 381 – 382].
Чрезвычайно интересно, но не с точки зрения аргументации, аргумент очень слаб: если Ж. Гед, человек совершенно незнакомый с конкретными российскими условиями, с соотношением борющихся общественных сил, – высказался за позицию Плеханова, то единственное, что это доказывает, это то, что Плеханов плохо знает Россию, – не более того. Тут интересно отметить, какое огромное значение для Плеханова имеет Гед и его мнение. Впоследствии роль его была почти роковой для Плеханова. Но это лишь мимоходом, основное же то, что хочет доказать Плеханов, будто он остается старым Плехановым – было совершенно не доказано. Нам нет нужды вновь повторять все вышесказанное.
Специальную защиту фракции никак нельзя считать сильной. Все грехи ее он готов простить ей из-за одного того, что Российская социал-демократия удостоилась иметь ее.
В чем упрекали фракцию?
В стремлении стушевать свою социал-демократическую программу ради создания «общенациональной» оппозиции, в том, что она искала единой платформы с буржуазными партиями в Думе, якобы для изолирования реакции, в «укорачивании» социал-демократических лозунгов, в том, что думская фракция строила свои законопроекты на принципе практической проводимости голосами буржуазных партий и уклонялась от общих социалистических выступлений и внесения таких же проектов.
Защита Плехановым фракции от этих обвинений вытекает из его переоценки самого факта представительства.
«Товарищи! На наших глазах совершилось событие огромной исторической важности. В лице социал-демократических депутатов российский пролетариат впервые открыто выступил на сцену парламентской борьбы. Мне трудно описать то радостное волнение, с которым я читал речь т. Церетели» [П: XV, 384].
Это радостное волнение и делало совершенно невозможной сколько-нибудь объективную оценку деятельности фракции. Он говорит, что наша фракция не обязана была изложить нашу программу, ибо
«наша программа была изложена нашими представителями уже в Первой Думе; излагать ее во второй – значило бы вдаваться в ненужное и потому скучное повторение. И такое повторение было тем менее уместно, что следовало прежде всего дать надлежащий отпор представителю старого порядка» [П: XV, 384].
Но это указывает на то, что Плеханов готов в угоду кажущимся практическим внутридумским «успехам» принести в жертву внедумскую агитацию и внедумскую мобилизацию сил. А что такое оппортунизм, как не предпочтение внутрипарламентских успехов внепарламентским задачам?