Безусловно будет. Это была бы совершенно неприкрытая измена партии, ибо Потресов был против партии.
«Заседание редакции, в котором г. Потресов прочел первый, – так сильно поразивший меня, – очерк первой части своей статьи, происходило у меня в кабинете, – рассказывает далее Плеханов. – Г-н Потресов пришел ко мне часа за полтора до заседания и в разговоре со мной высказал, что не видит смысла в существовании нашей партии , как нелегальной организации . Мог ли я не связать в своем уме этого его мнения с тем фактом, признанным самим Л. Мартовым, что „А.Н. не может выйти из роли историка журнальной (т.е. легальной ! – Г . П .) публицистики“?» [П: XIX, 81]
Более того, оно было тесно связано со всем тем, что он до того слышал и видел, но что не укладывалось до поры до времени в единую систему и что ясно обрисовалось лишь теперь, когда реальные результаты этого движения он увидел в столкновении, на деле.
Меньшевики-ликвидаторы не хотели верить этой тесной связи между Потресовым-публицистом и ликвидаторством, они утверждали, что Плехановым руководило исключительно чувство личной обиды. Но разве это серьезно искать причины целого общественного явления в личной обиде чьей-либо? Ведь, не Плеханов вызвал ликвидаторство, не он его выдумал. Если Потресов и говорил, что это дело рук Плеханова, то только потому, что он был ликвидатор. На самом же деле как раз самое интересное обстоятельство во всем этом эпизоде между Плехановым и Потресовым заключается в том, что Плеханов угадал в Потресове, по тому, как его статья отражает историю революционной мысли, целое течение в социал-демократии, которое уже возникло и развивало практическую деятельность.
«Как свидетельствует тов. Алексей Московский, едва ли не в то самое время, когда г. Потресов фигурировал передо мной в роли „историка журнальной (легальной!) публицистики“, облыжно выдавая историю этой публицистики за историю нашей общественно-политической мысли, одно лицо, близкое к редакции „Голоса Социал-Демократа“, внушало московским рабочим, что „надо распустить все“. Если я почуял, что с органической неспособностью г. Потресова „выйти из роли историка журнальной (легальной! – Г . П .) публицистики“ дело обстоит не так просто, как уверяли меня Мартов и его друзья, то ведь этим доказывается лишь то, что я обладаю недурным чутьем революционера. Не так ли?» [П: XIX, 81].
Конечно, это является неплохим доказательством хорошего революционного чутья, но трудно не отметить при этом, что, сознательно или бессознательно, он слишком много раз заставлял свое «революционное чутье» за эти полтора года с лишним подчиниться фракционной дисциплине меньшевиков-ликвидаторов, с которыми он расходился, несомненно, разногласие с которыми можно было не заметить только при очень пламенном желании жить в мире.
Впрочем, есть одно указание его, которое дает нам возможность предполагать, что не столько он не замечал самое явление, сколько он упорно не хотел придать ему более или менее широкое значение, а самое главное, он не мог верить и не имел достаточно поводов к тому, чтобы убедиться в том, что и его ближайшие друзья – Аксельрод, Мартов и др. – тоже заражены им.
Вот что он пишет в своей брошюре, отвечая Потресову:
«Мой разгневанный Цицерон говорит с гордым сознанием своего достоинства, что в своих предыдущих работах он „достаточно подробно развертывал свою точку зрения на партийное строительство, на наше организационное наследство“. Я уже сказал, как я смотрю на предыдущие работы г. Потресова. Они всегда неприятно поражали меня печальной слабостью идейного элемента. Что касается его „точки зрения“ на ход развития нашей партии, то я считаю не лишним прибавить здесь следующее. В „Искре“ г. Потресов дописался до того, что я собирался полемизировать с ним и предлагал П.Б. Аксельроду подписать вместе со мной протест против искажения г. Потресовым идей группы „Освобождение Труда“. П.Б. Аксельрод соглашался на это, но события, – дело было в 1905 г., – отвлекли наше внимание в другую сторону. Однако г. Потресов знает, что я не был согласен с ним. Я не скрыл от него своего несогласия с ним. Он возражал. Его возражение можно формулировать так. Коренная ошибка „Освобождения Труда“ заключалась в том, что она согласилась признать существование нашей партии, как таковой, т.е. – говоря на нынешнем жаргоне, – в том, что она не была ликвидаторской. Подобными разговорами и объясняется то упорство, с которым я, по признанию Мартова, в течение нескольких месяцев обращал внимание своих товарищей по редакции „Голоса“ на „настроение“ г. Потресова. Но, как говорят французы, самые глухие изо всех глухих – это те, которые не хотят слышать» [П: XIX, 91].
Таким образом, несомненно, что он самый факт существования ликвидаторства в рядах меньшевиков знал, но приписывал его отдельным лицам.