Роль подполья в России столь значительна, и в русской культуре его значение так велико, что отрицающие его сегодня и позорящие его вообще по существу выступают против всего того, что было лучшего в русской истории последнего полустолетия.
С 70-х годов прошлого века
«нелегальная печать опережает легальную. Если вы хотите убедиться в этом, то сравните легальное народничество того времени с нелегальным: вы без труда увидите, насколько первое уступало второму в смелости, последовательности и ясности мысли. Когда критика жизни свела к нулю наше нелегальное народничество, тогда наши легальные народники стали путаться в самых жалких и плоских противоречиях» [П: XIX, 132].
В 80-е и 90-е годы марксизм, зародившись только что, ведет
«с народовольцами жаркий спор по вопросу о том, может или не может Россия миновать капитализм. Спор этот ведется в „ подпольной “ печати. В легальную печать он проникает лишь 10 лет спустя. Это означает, что легальная печать отстала тогда от нелегальной на целое десятилетие. Другими словами, это показывает, что „подпольный мир“ пролагал тогда дорогу русской общественно-политической мысли. Тому, кто претендует на знание этого мира, непременно должно быть известно это обстоятельство» [П: XIX, 133].
Наконец, в годы, предшествовавшие 1905 – 1906 гг., стремление к легальности было соединено с критикой Маркса и, наоборот, подполье наиболее последовательно отстаивало революционную ортодоксию. Кроме Польши, нет еще другой страны в Европе, где подполью была бы отведена столь великая идейная роль, как в России.
«И мы позабудем об этом, мы станем изображать подполье чем-то вроде новой разновидности темного царства, средой ограниченности и карьеризма, не способной привлечь к себе никого, кроме „крепоньких лбом“ овечек и „ужей“, ползущих к „редакционным“ местам? Нет, это не достойно революционеров! Пусть поступают так критики, имеющие „дар лишь одно худое видеть“» [П: XIX, 133].
Откуда такая ненависть к подполью? У тех, кто нападает на подполье, она порождается бессилием:
«они устали, им хочется отдохнуть, им уже не по силам тяжелое и беспрерывное подвижничество самоотверженных деятелей „подполья“, они спешат превратиться в мирных обывателей, и вот они подрывают корни того дуба, желудями которого они сами некогда питались; и вот они бегут из „подполья“, стараясь уверить себя и других, что их бегство из него есть не измена делу, а лишь постановка его на более широкую основу. Но смеясь над революционным „подпольем“, эти несчастные на самом деле смеются лишь над самими собой» [П: XIX, 134].
Нападающие на подполье не учитывают не только его прошлую роль и значение, они не понимают его настоящее значение.