Заговора, конечно, никакого не было, но читатель видит, что основная мысль, мучившая Плеханова, как изжить фракционную обособленность, все-таки никак не решается им более или менее удачно, – он не может мириться, по весьма понятным причинам, с тем, что меньшевики – оппортунисты, что тактические разногласия между ними и большевиками давно перешли те границы, когда они могли быть разногласиями внутри единой партии. Он забыл применить более или менее широко свои же знаменитые слова по поводу Жореса и Геда.

Но если он на этом неизменно останавливался в беспомощном состоянии, то по отношению к оппортунистам, т.е. к тем, оппортунизм коих для него был очевидным, он неумолимо последователен.

«В нашей партии далеко не все обстоит благополучно. Это так. Мы должны устранить недостатки ее организации, исправить ее тактические ошибки. Этого также никто не оспаривает. Но одно дело устранять недостатки и исправлять ошибки, а иное дело – ликвидировать. Кто ликвидирует, тот не исправляет, а уничтожает. А так как мы не можем желать уничтожения своей собственной партии, то мы не можем не бороться с ликвидаторами. Мир внутри партии прекрасное дело. Но есть пределы и для миролюбия. За этими пределами миролюбие становится вредным для партии и потому достойным осуждения. Если вы хотите жить , то вам нельзя оставаться в мире с человеком, поставившим себе целью убить вас. И точно так же, если вы хотите, чтобы ваша партия продолжала существовать, вы не можете мириться с людьми, желающими ее ликвидировать. Тут надо выбирать одно из двух: или приверженность к партии, или мир с ликвидаторами. Третьего тут быть не может » [П: XIX, 280].

Это совершенно верно. Но Плеханов упорно не понимал, что, по существу говоря, Мартов и Дан были правы, объявляя свое направление «ортодоксальным» меньшевизмом. Последовательный меньшевизм не мог не быть ликвидаторством – одно из другого неизбежно вытекало. А отсюда с неизбежностью вытекало, что этот суровый приговор был по существу приговором и над меньшевизмом.

Трагическое положение Плеханова в этой борьбе было обусловлено тем, что он, борясь с ликвидаторством, вместе с Лениным, неизбежно становился «большевиком», т.е. последовательно продумывая и развивая свои революционные положения, он приходил на большую дорогу партии, а, становясь на точку зрения и позиции большевиков – он сталкивался со своим собственным вчерашним прошлым. И сквозь все его статьи красной нитью проходит именно такая двойственная позиция, которая тяготила его не менее, чем Ленина, в переписке которого не мало, вероятно, сетований и жалоб на неустойчивость и натянутость отношений с Плехановым. Эта двойственность богато отражается в литературе той эпохи. Она же ставила его в положение примиренца.

В 1910 году он принимает участие вместе с большевиками-примиренцами в парижской «Рабочей газете» и мотивирует это тем, что с его точки зрения теперь наступило время, когда нужно думать не о том, что разъединяет, а о том, что объединяет.

«Если я иногда поддерживал большевиков, а иногда, наоборот, меньшевиков, то это происходило по той весьма простой причине, что иногда те, а иногда другие были более правы с моей точки зрения » [П: XIX, 283].

Но это как будто бы простое объяснение, к сожалению, не столь ясно или скорее совсем не ясно. Конечно, именно это им руководило, когда он примыкал то к одному то к другому, но что это объективно означало? Мы будем иметь случай еще вернуться к этому вопросу.

«Читатель может быть уверен, что я сумею оставаться самим собой, умея поддерживать в то же время полезные начинания как меньшевиков, так и большевиков. Впрочем, я уже сказал, что самые эти названия теперь уже устарели в весьма значительной степени. Теперь, когда все более и более планомерные, все более и более настойчивые усилия ликвидаторов грозят разрушить нашу партию, нам следует больше помнить о том, что соединяет, а не о том, что разделяет друг от друга нас, партийцев» [П: XIX, 284].

Тут же он принимает участие в журнале «Мысль» и в газете «Звезда» – оба органа ортодоксального крыла большевиков[58]. Правда, сотрудничество протекает шероховато; в журнале он воздерживается участвовать уже с 3 номера, ему не нравится слишком резкий и непримиримый тон статей Ленина, он недоволен отношением к ним редакции, но в газете «Звезда» он участвует значительное время, его имя в качестве сотрудника переходит по наследству от «Звезды» к «Невской Звезде» и к «Правде».