Это была самая нерасчетливая тактика. Не мог же Плеханов не видеть, что такой призыв есть одновременно призыв к организации новой фракции «вышедших из фракции», со всеми недостатками, присущими мелким беспочвенным фракциям.

Ленин был прав, когда упрекнул Плеханова в том, что он перешел на позицию «примиренчества».

«С точки зрения фракционеров мои усилия представлялись слабостью, если не капризом. Тов. В. Ильин презрительно отмечает, что я выступал в роли „ примиренца “. Но, во-первых, я не знаю, почему достойно презрения старание примирить между собою тех, которые, по самому своему общественному положению и по историческому призванию, обязаны жить в мире , т.е. различные фракции пролетариата. Во-вторых, я старался собственно не примирить между собой эти фракции, а показать их идеологам, до какой степени противоречит междуфракционная „склока“ великим задачам рабочего движения, и до какой степени психология этой „склоки“ коренится в старых навыках интеллигентной кружковщины » [П: XIX, 532].

Но, ведь, как раз это и называется примиренчеством. Почему это ликвидаторы и партийцы «обязаны жить в мире», да еще «по своему общественному положению» и «по историческому призванию»? Историческое призвание пролетариата – отметать все, что мешает ему осуществить свои великие цели. Ликвидаторство было самой опасной помехой, – этого не понимали примиренцы, и за это не кто иной, как сам Плеханов, их бичевал, а теперь тот же Плеханов стал на эту ошибочную в корне точку зрения.

«Я видел, что эти люди остаются младенцами, несмотря на то, что многие из них носят довольно большие бороды. И уже по одному этому я не мог тесно примкнуть ни к одной фракции. Мне оставалось, – чтобы употребить здесь выражение одного французского писателя, – брать мое добро там, где я его находил, т.е. поддерживать в данное время ту фракцию, которая поступает, как следует, оставляя за собой право немедленно ополчиться против нее, когда она понесет вздор. Я всегда следовал этому правилу, которое одно и достойно человека, стоящего на точке зрения целого. Но с точки зрения частей (т.е. фракций) правило это остается совершенно непонятным, а потому непонятным делается и мое поведение. Вот почему тов. В. Ильин с удивлением говорит, что я, – до 1903 г. написавший массу превосходных сочинений (это его слова), – стал обнаруживать смешную непоследовательность после этого года, т.е. тогда, когда началась так называемая война мышей и лягушек, борьба между большевиками и меньшевиками. Хмельному непонятно поведение трезвого . Раскольнику непонятен человек, осуждающий раскол» [П: XIX, 533].

Сказано с великим достоинством, особенно тогда, когда он говорит о точке зрения целого. Но где это целое и что есть целое? В партии, где одна часть «прикрывает изменников», такое целое было бы несчастием для пролетариата, – вот что перестал понимать Плеханов. А перестал он это понимать потому, что чем далее, тем более в нем II Интернационал убивал революционера. Или, лучше сказать, в нем, как в зеркале, отражался процесс самоубийства II Интернационала, который особенно ускоренно шел после Базельского конгресса и который не мог не внушить серьезных опасений революционерам уже накануне войны.

На самом деле, как иначе объяснить эту фарисейскую роль Международного Социалистического Бюро, которое взяло на себя душеспасительное дело объединения всех социал-демократических течений, фракций и групп?

Бюро, в котором сидело значительное количество матерых оппортунистов, подобно Вандервельде, естественно не могло видеть в своем объединении партий, в которых так ярко выражена революционная тенденция. Да и противоречило все это «обычаям» II Интернационала, который за последние 10 лет систематически преследовал и проводил политику «примирения» марксистов и оппортунистов.

Отсюда и постоянные напоминания Социалистического Бюро Плеханову о необходимости объединиться, соблюсти амстердамскую резолюцию[63] и т.д. и т.д.

Для того, чтобы понять, какую цель преследовали оппортунисты из Бюро, и в чью пользу они «объединяли», следует только прочесть письмо Мартова из Петербурга от 2 июня, где описывается пребывание Вандервельде в Петербурге [См. Письма, 97 прим.].