5.
С анархизмом Плеханов боролся долго и упорно. Борьба эта была тем ожесточенней, что с самого начала он пришел к марксизму, преодолевая анархо-народничество.
Принципиально, с точки зрения теории, вся его борьба против народничества была борьбой одновременно и против анархизма, против бакунизма в его российской интерпретации. Но народничество отнюдь не чистый анархизм. В чистом, не специфизированном виде анархизм не существовал в эти ранние годы в России, хотя было немало русских в эмиграции, придерживавшихся анархической доктрины, более того – двое русских были родоначальниками двух школ анархизма. Для русского движения это было совершенно естественно: недифференцированность, слабость классового расслоения внутри страны неизбежно должна была привести к тому, что господствующей теорией революции стало народничество – амальгама анархических идей с элементами учения утопических социалистов; точно так же, как странным образом «марксидами» выступали лавристы – эклектики, все учение которых стояло в непримиримом противоречии с учением Маркса.
Но на Западе, где классовая борьба приняла открытые формы классовой войны, научный социализм – подлинное мировоззрение пролетариата – на всем протяжении второй половины XIX столетия имел, с одной стороны, «левые фразы» анархизма уже в его чистом виде и правые уклонения реформизма – два уклона, которые попеременно усиливались за счет мелкобуржуазного влияния и давления на пролетариат.
Начало девяностых годов было временем расцвета покушений и бросаний бомб. Являлось ли это специальной тактикой борьбы за анархию (как утверждали многие) или это было отчаянным, геройским актом потерявших всякое терпение безработных и неимущих (как это объяснили Реклю и др. анархо-коммунисты), – нас здесь этот вопрос мало занимает. Важно то, что именно в эти несколько лет анархизм и отношение к нему сильно занимали социал-демократов европейских стран. Цюрихский конгресс был вынужден заняться этим вопросом в комиссии по отношению социалистов к войне, докладчиком от которой выступил Плеханов.
Дискуссия с Д. Ньювенгуйсом должна была естественно сосредоточить внимание Плеханова на анархизме и когда германское партийное издательство обратилось к нему с предложением написать брошюру против анархизма, он был вполне подготовлен к тому, чтобы написать ее в кратчайший срок[68].
Тон брошюры – неизбежный результат того общего негодования, которым были охвачены все социал-демократические организации во всех цивилизованных странах, особенно в Германии и Франции. Германские социал-демократы испытывали всю огромную вредность анархических «прямых действий» после неудачных покушений на императора Вильгельма, давших повод Бисмарку для введения «исключительного закона». Равашоль был не хуже Нобилинга, но и не лучше: оба одинаково играли на руку реакции.
Всякий индивидуальный акт террора, произведенный в момент неблагоприятный, становится актом антиреволюционным, ибо он задерживает массовое движение, дает возможность господствующему классу его дезорганизовать. Отсюда чрезвычайная резкость выступления социал-демократов против сторонников «прямого действия», отсюда же и тот запальчивый тон, в каком написана полемическая часть брошюры Плеханова.
Для того, чтобы судить о том, насколько общим явлением было резкое раздражение против анархистов и насколько мягок был в своей брошюре Плеханов, следует припомнить исключительно резкие выступления Либкнехта и Бебеля.
Брошюра не исчерпывает всей темы, но не по вине Плеханова: противник не только не выдвигал принципиальные вопросы, вроде вопроса о власти, но нарочито избегал всяких теорий и все внимание сосредоточил на «действии», на террористических актах, поэтому Плеханов был вынужден отбросить ряд теоретических вопросов, имеющих первостепенный интерес, как, например, вопрос о государстве и о существующих по этому вопросу разногласиях между социализмом и анархизмом; тем не менее, брошюра свою задачу выполнила хорошо, а это все, что можно требовать от агитационной брошюры.