И Плеханов винил не их. Он наряду с меньшевиками и эсэрами, по-видимому, готов был винить большевиков. Но и это без всяких веских оснований. Большевики вели борьбу, великую войну классов, а не университетский курс истории марксизма. В непосредственной борьбе, когда Плеханов был самым влиятельным представителем враждебных воззрений, большевики не могли «воздавать должное» его прошлому.
Советское правительство не могло относиться безучастно к досадному эксцессу. Спустя день после него – 5/XI – появился декрет Временного Рабоче-Крестьянского Правительства «об охране имущества и неприкосновенности личности гр. Плеханова».
Но даже при этом дальнейшее пребывание в Царском Селе было опасно. Он переехал в Петроград, в лечебницу Французского Красного Креста. В двадцатых числах января 1918 года он переехал, по настоянию врачей, в Финляндию (Териоки, санаторий Питкеярви). Вскоре же Финляндия была с помощью немцев занята белыми, и он был отрезан от России. Многознаменательная символика случайности. В двух шагах от Петрограда, совершенно оторванный от него, он умирал в полном одиночестве и идейном отчуждении с продолжающей все более развертываться революцией. Последние дни жизни Плеханова подробно описаны Р.М. Плехановой («Заря» № 5 – 6 за 1924 г.).
Что занимало его могучий ум в этом угнетающем одиночестве?
«Я… ясно видела, – рассказывает Розалия Марковна, – что какая-то сосредоточенность и задумчивость выражается на лице его, что он устремляет взор в пространство».
На вопросы Р.М. он давал «уклончивые» ответы. Тайну устремленного в пространство взора выдал он сам в полубредовых словах.
«Дней за шесть до кончины, – описывает Р.М., – после легкого обеда, он заснул, казалось, спокойно, но, открыв глаза, начал говорить что-то страстным шепотом; глаза у него горели гневно и… и вдруг, сделав энергичный жест рукой, он громко сказал: Пусть не признают моей деятельности , – я им задам ».
Признает ли его деятельность тот рабочий класс, под чьим знаменем сорок лет сражался он? Тревога его была тем законнее, что он видел, как пути его с рабочим классом под конец безнадежно разошлись. Раздумья были тем мучительнее, что он умирал в белой Финляндии, совершенно забытый в красной стране, охваченной рабочей революцией.
Как решила жизнь эти тревожные вопросы? Признал ли рабочий класс Плеханова? Признал, и признал тем легче, что история на протяжении каких-нибудь пяти-шести лет окончательно похерила все фальшивые хитросплетения социал-патриотизма и оппортунизма последних лет и оставила нам в наследство великого Плеханова – революционера, ортодокса и воинствующего материалиста; память этого Плеханова он глубоко чтит, ему он воздвигает великий памятник, изо дня в день трудясь и борясь за торжество коммунизма.
Великое было бы ему облегчение быть в этом уверенным. Но он, по-видимому, не был в этом твердо уверен.