Борьба классов вступила в новую полосу, кардинально отличную от того, что было всего одно-два десятилетия до того. Различные перипетии этой борьбы отразились на литературной судьбе Родбертуса и обусловливали то или другое отношение к нему его ученых современников из среды «охранителей» [П: I, 218]; до того, как появляется современное рабочее движение, до теоретического завершения учения Маркса буржуазия видела в Родбертусе представителя классической политической экономии и ненавидела его наравне с другими классиками – Марксом, Энгельсом и др. Но автор «Капитала» не только был последователем великих экономистов с колоссальным знанием, но и был великим революционером; он возглавлял движение современных рабочих и теоретически, и практически. Буржуазия вспомнила про Родбертуса, человека со смирным нравом и консерватора, лишь тогда, когда экономическое учение Маркса вкупе с его политическими воззрениями стали вдохновлять пролетариат к борьбе, сознательно направлять эту борьбу в русло классовое – против буржуазии, против капитализма, когда буржуазии понадобилось противоядие против Маркса:
«Родбертус являлся меньшим из двух почти неизбежных в настоящее время на Западе зол. И несомненно, что именно этому стечению обстоятельств обязан он тем вниманием, которое стали оказывать ему теперь катедер-социалисты» [П: I, 219].
Иного критерия теперь у буржуазии не осталось. Все авторы в ее глазах делятся на тех, кто признает за рабочим классом право борьбы за свое освобождение, и тех, кто этого права за ним не признает.
«Решающее значение имеют в их глазах практические стремления авторов этих теорий и прежде всего, разумеется, вопрос о политической самостоятельности рабочего класса. Писатель, выступающий против организации рабочих в особую политическую партию, наверно, приобретает симпатии буржуазных экономистов, какими бы теоретическими соображениями он при этом ни руководствовался» [П: I, 220].
Я прошу обратить внимание на последние слова. Они написаны в начале 1882 года! В них уже совершенно очевидно и ясно высказана мысль, оформление и защита которой является одной из великих заслуг группы «Освобождение Труда». Мысль о необходимости и неизбежности организации рабочего класса в особую классовую политическую партию – то, что для западноевропейского рабочего тогда было очевидным и практически осуществляемым, то для России было новым словом, то русскому пролетариату надлежало завоевать. Читателю не трудно видеть, что эта мысль завоевывалась одной из первых. Но вернемся к статье.
Говоря все это, Плеханов ничуть не желает умалять значение Родбертуса-экономиста. Отзывы и противопоставления врагов
«не уменьшают заслуг самого Родбертуса и не мешают ему занимать одно из самых видных мест среди экономических писателей XIX века. Ставить его „выше Маркса и Энгельса“, конечно, невозможно… Факты не позволяют, следовательно, утверждать, что автор „Капитала“ заимствовал основные свои положения у Родбертуса. Они показывают, что Родбертус, Маркс и Энгельс одновременно выступили на литературное поприще, и что первый из названных писателей, с одной стороны, Энгельс и Маркс – с другой, уже с начала сороковых годов держались самостоятельных, имевших, правда, много общего, но во многом и расходившихся, теорий» [П: I, 220].
Эту мысль Плеханов в дальнейшем доказывает или, было бы вернее сказать, – пытается доказать, ибо окончательно вопрос об отношении Родбертуса к Марксу был решен Энгельсом, который выступил вооруженный фактами и цитатами.
Вопросом о том, как он справился с критикой учения Родбертуса, мы займемся ниже, но что очевидно – это то, что самая постановка вопроса обнаруживает в авторе прекрасную марксистскую подготовку, а вся статья, скажем забегая вперед, весьма солидные познания Маркса и превосходное умение владеть методом Маркса – что всего важнее. Было бы опрометчиво утверждать, что его марксизм этой эпохи был без изъянов. Наоборот, уже не говоря о том, что он только еще собирался отделаться от бакунизма в русских вопросах – и в западных делах у него было еще много изъянцев и недовершенных частностей. Впереди он имел еще много вопросов решать. В двух первых статьях это заметно значительно.
Чрезвычайно характерное обстоятельство, которое бросается в глаза очень легко – в первой статье особенно, но не без того и во второй – это то, что он еще плохо разбирает разногласия между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и Лассалем, – с другой. Феерические речи и героический образ великого трибуна сильно мешали ему видеть те теоретические разногласия, которые существовали между ним и великими учителями пролетариата, не давали ему возможности видеть то, что отделяло их.