Следовательно, вряд ли справедливы слова Аксельрода по отношению к Плеханову, слова, которые в то же время, несомненно, передают подлинное настроение других чернопередельцев.
П.Б. Аксельрод приводит и другие аргументы и доказательства:
«В конце октября 1881 г., т.е. недели три спустя после Хурской конференции, Плеханов, по возвращении из Парижа в Швейцарию, писал Лаврову: „Настроение моих женевских товарищей не особенно радует меня. Оно может быть формулировано словами – „соединимся во что бы то ни стало, хотя и поторгуемся, сколько возможно“. История хватает за шиворот и толкает на путь политической борьбы даже тех, кто еще недавно был принципиальным противником последней“. Плеханов, стало быть, в таком существенном вопросе, как вопрос об отношении русских социалистов к борьбе с абсолютизмом, оставался еще , если не совсем , то в значительной мере на почве старого народничества (курсив мой. – В . В .). А между тем, теоретически он, конечно, уже в то время ближе всех нас стоял к марксизму» [А: Пережитое, 403].
Это прямое недоразумение. Вся цитата гласит:
« Как вам понравилось известие об успехах организации и пропаганды в среде городских рабочих , главным образом , в Питере ? (курсив мой. – В . В .). Настроение моих женевских товарищей не особенно радует меня. Оно может быть формулировано…» и т.д. [Дейч, 88].
Центр тяжести всей цитаты в чрезвычайно знаменательной первой фразе, а она говорит целиком против П.Б. Аксельрода. На самом деле внимание Плеханова приковывает к себе уже совершенно нового порядка явление и с совершенно новой стороны – «организация и пропаганда в среде городских рабочих». Помилуйте, где же тут «старое народничество»? Им и не пахнет! Павел Борисович делает ошибку, обусловленную тем, что он жил уже тогда вдали от Плеханова (в Цюрихе) и вряд ли был регулярно в курсе того, что делалось в Женеве, и уж наверняка был лишен возможности проследить успехи Плеханова в марксизме, а в этом тихом мещанском городе Плеханов пережил чрезвычайно бурный теоретический кризис и настойчиво работал над революционизированием сознания своих товарищей по «Черному Переделу».
«Я припоминаю, что уже летом 1880 г., когда я приезжал в Женеву для переговоров об организационных и программных реформах в чернопередельческой фракции, я впервые увидел у него на столе раскрытую книгу Энгельса „Herrn Е. Dührings Umwälzung der Wissenschaft“. Само собой разумеется, что для такого человека, как Плеханов, чтение этой книги не могло остаться бесследным» [А: Пережитое, 422].
Именно «само собой разумеется»! Но тогда вызывает недоумение та настойчивость, с которой П.Б. Аксельрод продолжает утверждать, что даже после появления статьи «Новое направление политической экономии» (I, 1881 г.) Плеханов не был марксистом:
«И все-таки в нелегальных статьях Плеханова на этот период заметны были еще следы народнических тенденций» [А: Пережитое, 422]. «Насколько я помню, только в предисловии к русскому переводу „Коммунистического Манифеста“, появившемуся летом 1882 г., Плеханов выступил в печати как вполне последовательный марксист – не только в теории, но и на практике» [А: Пережитое, 423].
После «Нового направления в политической экономии» Плеханов нелегальных статей не писал вплоть до предисловия к своему переводу «Коммунистического Манифеста», где, даже по мнению П.Б. Аксельрода, Плеханов выступил как «вполне последовательный марксист». Значит и это не аргумент.