Все конфликты, которые в таком изобилии следовали один за другим на этом «съезде», явились следствием одного обстоятельства – чрезвычайной нетерпимости Плеханова по отношению не только к своим врагам, но даже и таким друзьям, как Каутский. В.И. Ленин рассказывает:
«Я не помню уже точно, о чем говорили в этот день, но вечером, когда мы шли все вместе, разгорелся новый конфликт. Георгий Валентинович говорил, что надо заказать одному лицу (Л.И. Аксельрод) статью на философскую тему, и вот Г.В. говорит: я ему посоветую начать статью замечанием против Каутского – хорош де гусь, который уже „критиком“ сделался, пропускает в „Neue Zeit“ философские статьи „критиков“ и не дает полного простора „марксистам“ (сиречь Плеханову). Услышав о проекте и такой резкой выходке против Каутского (приглашенного уже в сотрудники журнала), Арсеньев возмутился и горячо восстал против этого, находя это неуместным. Г.В. надулся и озлобился, я присоединился к Арсеньеву, Павел Борисович и Вера Ивановна молчали. Через полчасика Г.В. уехал (мы шли его провожать на пароход), причем последнее время он сидел молча, чернее тучи. Когда он ушел, у нас всех сразу стало как-то легче на душе и пошла беседа „по-хорошему“» [Л: 4, 340 – 341].
Положение Плеханова было крайне тяжелое, поэтому он и «озлобился». Он надеялся, наконец, в этом предприятии развернуть как следует полемику с ревизионизмом, а выяснилось постепенно из разговоров (крайне неровных), что и тут он вынужден будет считаться с целым рядом помех. В Потресове говорил глубокий провинциал, который думал видеть в каждом европейском авторитете недосягаемое, но Плеханов знал уже всю «каучуковую» природу Каутского и ближайший конгресс в Париже, где Каутский держал себя так неотчетливо, показал, что на страницах органа революционной социал-демократии сделать товарищеское напоминание было бы очень полезно и кстати.
Но переговоры не клеились, потому что обе группы по разному представляли себе дело и при этом вместо того, чтобы прямо, по деловому выложить свои планы, они шли на долгие окольные разговоры, которые ни к чему, кроме разлада, привести не могли.
Ленин приехал за границу с безусловно рациональным планом «предприятия».
«Почему нас так возмутила идея полного господства Плеханова (независимо от формы его господства)? Раньше мы всегда думали так: редакторами будем мы, а они – ближайшими участниками. Я предлагал так формально и ставить с самого начала (еще в России). Арсеньев предлагал не ставить формально, а действовать лучше „по хорошему“ (чтó сойдет де на то же), – я соглашался. Но оба мы были согласны, что редакторами должны быть мы как потому, что „старики“ крайне нетерпимы, так и потому, что они не смогут аккуратно вести черную и тяжелую редакторскую работу: только эти соображения для нас и решали дело, идейное же их руководство мы вполне охотно признавали. Разговоры мои в Женеве с ближайшими товарищами и сторонниками Плеханова из молодых (члены группы „Социал-демократ“, старинные сторонники Плеханова, работники, не рабочие, а работники, простые, деловые люди, всецело преданные Плеханову), разговоры эти вполне укрепили меня (и Арсеньева) в мысли, что именно так мы должны ставить дело: эти сторонники сами заявили нам, без обиняков, что редакция желательна в Германии, ибо это сделает нас независимее от Г . В ., что если старики будут держать в руках фактическую редакторскую работу, это будет равносильно страшным проволочкам, а то и провалу дела. И Арсеньев по тем же соображениям стоял безусловно за Германию» [Л: 4, 342 – 343].
Так об этом открыто и нужно было говорить. А вместо этого начинается «ухаживание» за стариками, которое не могло не создать такое впечатления у Плеханова, будто у молодых только благие пожелания и энергия, а идейные вожжи должны быть в крепких руках.
Какую бурю должно было вызвать в «молодых» такое поведение Плеханова – легко себе представить. Несколько страниц в статье Ленина, посвященных этому состоянию, являются настоящей исповедью человека, разочаровавшегося в предмете любви.
Когда на последний день «съезда» молодые заявили о невозможности ведения дела в такой атмосфере «ультиматумов», разыгралась маленькая сцена, с нашей точки зрения, неправильно истолкованная Лениным.
Придя к Плеханову, Потресов говорит сухо, сдержанно и кратко,