Она нерешительно ответила:
— Не знаю. Знаю только, что мне неуютно и беспокойно вдали от тебя. Знаю только, что туман застилает мне глаза и колени мои слабеют, когда ты касаешься меня. Я всегда ненавидела себя за это и боялась твоих прикосновений. В то время все было просто, ничто не омрачало моей радости. Я гордилась только своим мастерством, и гибкостью, и непорочностью. Теперь я знаю, что твое прикосновение сладостно мне, хотя оно может причинить мне боль — сама не знаю, почему. Может быть, потом мне стало бы грустно. Но если бы ты был счастлив, тогда твоя радость — моя радость, и я не хочу ничего другого.
Разжав объятия, я гладил ее волосы, глаза, шею и говорил:
— Для меня достаточно того, что ты пришла сюда сегодня ночью, как ты делала, когда мы вместе бродили по дорогам Вавилона. Дай мне золотую ленту с твоих волос; я не прошу сейчас у тебя ничего большего.
Она с сомнением взглянула на меня и, поглаживая руками бедра, сказала:
— Наверно, я слишком худая, и это тебе не по душе. Несомненно, ты предпочел бы более веселую женщину, чем я. Но я была бы веселой, я сделала бы все, чего ты хочешь, чтобы не разочаровать тебя, и я дала бы тебе столько наслаждения, сколько могу.
Я улыбнулся ей, погладил ее нежные плечи и сказал:
— Минея, для меня нет женщины прекрасней, чем ты, и ни одна не может дать мне большей радости, но я не взял бы тебя ради своего удовольствия, чтобы ты мучилась из-за своего бога. Я знаю кое-что, что могло бы дать счастье нам обоим. По обычаю моей страны мы должны взять кувшин и разбить его. Сделав это, мы станем мужем и женой, хотя я и не обладал тобой и ни один жрец не был нашим свидетелем и не записал наши имена в книгу храма. Поэтому пусть Капта принесет нам кувшин, чтобы мы могли совершить этот обряд.
Ее глаза расширились и засияли в лунном свете, и она захлопала в ладоши и радостно улыбнулась. И тогда я пошел искать Капта и обнаружил, что он сидит на полу у моей двери, размазывая слезы рукой. Увидев меня, он зарыдал.
— Что случилось, Капта? — спросил я. — Почему ты плачешь?