Совсем пьяные, они только расхохотались и вернулись в бой.
Наконец ко мне подошел Капта и сказал:
— Твой дом горит, Синухе, и «рога» закололи Мути, потому что она бросилась на них со скалкой. Теперь тебе пора облачиться в твои лучшие одежды и надеть все регалии. Оставь этих раненых рабов и грабителей и иди за мной в заднюю комнату, где мы приготовимся встретить жрецов и командиров.
Мерит обвила мою шею руками и стала умолять меня:
— Спасайся, Синухе, если не ради себя самого, то ради меня и маленького Тота.
Однако горе, недосыпание, близость смерти и шум сражения до того ошеломили меня, что в полном смятении я ответил:
— Зачем мне заботиться о моем доме, о себе, о тебе, о Тоте? Кровь, которая льется здесь, это кровь моих братьев пред лицом Атона, и, если царство Атона падет, я не хочу больше жить!
Почему я говорил так неистово, не знаю; это исходило не от меня и не от моего трепещущего сердца.
Не знаю и того, было ли у меня время для побега, ибо тотчас после этого негры и шарданы распахнули дверь таверны и ворвались туда во главе с жрецом, чья голова была гладко выбрита, а лицо лоснилось от священного масла. Они начали добивать раненых. Жрец выкалывал им глаза священным рогом, а разрисованные полосами негры топтали их так, что кровь хлестала фонтаном из их ран.
Жрец завопил: