Он подтолкнул меня к дверям храма, повернулся и ушел. Я оказался в темноте и стоял, пока глаза мои не привыкли к слабому свету ночи, который проникал через отверстие в потолке. Тогда я увидел пустующее возвышение богини. Перед ним стояло ложе на ножках в виде львиных лап, и я, как только заметил его, сразу же ощутил слабость во всем теле. Я вытянулся на ложе, чувствуя, как члены мои налились такой тяжестью, что я удивился, почему это легкое ложе выдерживает мой вес и как это подо мной не разверзнется каменный пол. Глаза мои закрылись, и я не смог бы открыть их, если бы даже захотел. Я знал, что не сплю, однако проваливался все глубже и глубже, и так продолжалось бесконечно. Но вот наконец я открыл глаза и увидел, что сижу на скамье на площади, залитой солнцем, переводя взгляд со стертых каменных плит, которыми она выложена, на проплывающие мимо тени прохожих.
Я с любопытством осмотрелся по сторонам. Город и площадь были мне незнакомы. Надо мной простиралось ослепительно синее небо, вокруг, не обращая на меня никакого внимания, гомонили люди, занятые своими повседневными делами, крестьяне вели на рынок ослов, навьюченных корзинами с овощами, а прямо рядом со мной старуха с морщинистым лицом выложила на продажу несколько голов сыра. Я встал и пошел — и при первых же шагах понял, что когда-то уже ходил по этому городу. Дома были отделаны цветными глиняными изразцами, на дороге видны были наезженные колеи от повозок, а когда я свернул за угол, то увидел перед собой храм с колоннами.
Я вошел в темную прохладу храма; сонный привратник махнул веткой и окропил меня несколькими каплями священной воды. В тот же миг до меня донеслось тихое позвякивание.
Я открыл глаза и увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе. Я знал, что мое видение было лишь сном, хотя я не спал и мог поклясться, что все это наяву и что я узнал бы, если потребуется, и площадь, и улицу, и храм с колоннами…
При звуках знакомого позвякивания я встрепенулся и сел на ложе, чувствуя себя как никогда бодрым и свежим. На краю пустующего возвышения богини я увидел женщину в богато расшитых одеждах, переливающихся всеми цветами радуги. Сверкающий венец у нее на голове поддерживал покрывало, ниспадающее на ее лицо. Она пошевелилась, и я услышал все то же позвякивание: это ударялись друг о друга ее браслеты. Она двигалась, она жила, она была явью!
— Если ты богиня, — проговорил я, весь дрожа, — открой мне свое лицо.
Из-под покрывала послышался тихий смех:
— У богини много лиц. Чей облик ты хочешь увидеть, Турмс, поджигатель храмов?
Я засомневался: говорила и смеялась она, как человек, но никто в Эриксе не знал, что когда-то в Сардах я поджег храм Кибелы. Только Дориэй или Микон могли выболтать ей это. Я разозлился и сказал сквозь зубы:
— Не все ли равно, чей это будет облик! Здесь так темно, что я ничего не увижу.