— Да нет, — ответил я, — просто это имя пришло мне в голову. Но откуда-то оно должно было взяться, ведь имена не возникают сами по себе.
— Арсиноя, — повторила она оценивающе. — А если я не хочу, чтобы меня так звали? И по какому праву ты даешь мне новое имя?
— Арсиноя, — сказал я, — когда я сжимаю тебя в своих объятиях, когда укрываю тебя шерстяным плащом, расшитым узорами с голубями богини, я чувствую, что ты самый близкий мне человек, хотя я ничего о тебе не знаю.
На миг я задумался.
— Ты не гречанка, — продолжал я. — Я понял это по твоему выговору. Но ты и не финикийка: у тех кожа цвета красноватой бронзы, а твоя — белая, как морская пена. Может быть, твои предки — выходцы из Трои?
— А хоть бы и так! — дерзко ответила она. — Богиня не смотрит на то, кто какого племени, у кого какое наречие и цвет кожи. Она выбирает тех, кто ей люб; безобразных она превращает в красивых, а красивых в прекрасных. Вот скажи мне, Турмс, видишь ли ты сейчас мое лицо таким, каково оно на самом деле?
Она повернулась ко мне, и, всмотревшись в ее черты, я изумленно воскликнул:
— Никогда еще я не видел такого живого и изменчивого лица, как у тебя, Арсиноя! Каждое движение твоей души отражается в нем, как в зеркале. Теперь я понимаю, почему богиня велит тебе принимать самые разные обличья, так что мужчина, погруженный в сон в ее храме, видит в твоем лице ту, которую он любит или когда-то любил. Но, кажется, сейчас, наяву и вблизи, я вижу твое настоящее лицо.
Отодвинувшись, она внимательно посмотрела мне в глаза.
— Турмс, — сказала она, — поклянись, что ты всего лишь человек.