Позднее многие говорили, что слышали, как из-под памятника раздался глухой голос:
— Да, сын мой, я доволен и обрел покой.
Правда, сам я никакого голоса не слышал и не верю в эту историю, так как знаю, что двадцать лет тому назад сегестяне поставили этот надгробный камень Филиппу из Кротона, а отца Дориэя похоронили неизвестно где вместе с другими погибшими, не воздавая им почестей.
Впрочем, я не отрицаю, что Дориэю и впрямь могло показаться, что он слышит своего отца, потому что тот часто разговаривал с сыном, являясь ему то во сне, то наяву и призывая завоевывать Сегесту. То есть я хочу подчеркнуть, что Дориэй сам никогда не утверждал, что получил ответ отца, но и не одергивал других, которые заверяли, что присутствовали при их краткой беседе.
Все скотовладельцы, надеясь на богатую добычу и хорошую плату, поспешили пригнать своих животных к городу, но мостков через ров не было, поэтому им не удалось перебраться на другую сторону. Идти же вброд они не захотели, опасаясь коварной глубины.
Дориэй дружески обратился к ним и велел всем возвращаться восвояси. Арсиноя, сидя на спине осла, сказала ему своим чистым голосом, что эти бесстыжие мужчины не хотели ей подчиняться, а собирались ограбить ее и забрать сокровища. Микон же по обыкновению, увидев, как разворачивается битва, быстро напился до беспамятства, и Арсиноя приказала уложить его в пустую корзину для корма.
Как только Дориэй угрожающе глянул на погонщиков, они немедленно засуетились, стали созывать ослов и принялись наперебой уверять спартанца, что невиновны и их не так поняли. Что же до жителей Эрикса, то при виде Дориэя они осмелели, и некоторые даже перебрались через ров, чтобы следовать за царем в город; из почтения они держались от него на некотором расстоянии.
Когда Арсиноя подъехала на своем осле, держа на руках клетку с кошкой, у священной собаки из Сегесты шерсть встала дыбом и она грозно зарычала. Заметив это, Дориэй решил, что лучше ему будет вернуться в город одному, чтобы священное животное не чувствовало себя оскорбленным из-за соседства кошки. Он направился в сторону Сегесты, и вельможи тут же закричали, что его следует убить, однако Кримисс шел рядом с Дориэем, подняв голову и обнажив клыки, и, увидев такого охранника, сегестяне замолчали и снова вернулись к боевым колесницам.
Погонщики из нашего обоза быстро соорудили новые мостки и отправились за Дориэем вместе со своими ослами. Последний из них вез корзину, в которую Арсиноя велела погрузить пьяного Микона. В городе Микон на удивление быстро протрезвел и даже мог держаться на ногах, хотя не слишком-то хорошо понимал, где находится и что происходит вокруг. К счастью, он был таким хорошим врачом, что справлялся со своими обязанностями в любом состоянии; некоторые даже утверждали, что пьяный он лечит лучше, чем трезвый. Он недрогнувшей рукой определял специальной трубочкой глубину ран, вправлял вывихи (результат схваток с сегестянскими атлетами) и прижигал раскаленным железом собачьи укусы.
У меня самого были ободраны колени, рука болела от нанесенной копьем раны, а из шеи прямо над ключицей торчала стрела. Я, разумеется, обломал ее, однако наконечник застрял так глубоко, что Микону пришлось сделать надрез, чтобы вытащить его. Но Микон сказал, что все мои раны не слишком опасны и только будут напоминать мне, что я тоже смертен.