— Сколько стоят эти вещи? Я куплю их и подарю сиканам, и дело будет наконец сделано.
Меня так рассердила его глупость, что я взял его кошель и сурово произнес:
— Уходи-ка ты отсюда подобру-поздорову вместе с этим достойным тирреном да не забудь прихватить с собой слуг. Погуляешь по лесу, послушаешь птиц, а к полудню вернешься. Может, тогда ты узнаешь о сиканах побольше.
Он страшно раскричался и даже обозвал меня вором, так что купец вынужден был схватить его за руку и силой увлечь за собой. Едва они скрылись из глаз, как появились сиканы, причем не только из нашего племени, но и из некоторых соседних. Многие принялись танцевать радостный танец солнца, несколько человек побежало за товаром, чтобы предложить купцу как можно больше. К полудню у реки уже лежала целая гора всякой всячины: дичь, туши убитых животных (кто-то не поленился приволочь огромного оленя), большие связки свежей рыбы… До заманчивых железных предметов никто даже не дотронулся из опасения, что купцу будет мало всех этих гор снеди, предложенных к обмену. Тиррен должен был сам отобрать те железные вещи, которые хотел бы тут оставить, а прочие забрать с собой и обменять в другом месте.
Я попытался привлечь внимание сиканов к золоту, звенящему в кошеле Ксенодота, но они только отмахнулись, не в силах оторваться от созерцания вожделенных железных предметов. Я выбрал для себя бритву в форме полумесяца — вещь мне крайне необходимую, так как я хотел изменить внешность. Она была сделана из лучшего этрусского железа, и ею легко, без порезов, можно было сбрить самую густую бороду.
Когда Ксенодот вернулся, трава вокруг стоянки была вытоптана, а у лагерного костра лежали груды товаров. Теперь он окончательно уверился в том, что я могу, стоит мне захотеть, вызвать из лесной чащи сто и даже тысячу сиканов, и я охотно объяснил ему, что никто, даже сами местные жители, не знают в точности, сколько их, но когда леса надо защищать от врагов, каждое дерево превращается в вооруженного сикана.
— А всех других сицилийцев они считают врагами, — продолжал я, исподтишка посматривая на Ксенодота. — Они ненавидят и греков, хотя слава Геракла живет в их сказаниях. Сиканы называют его Эркле и чтут его память, однако не совершают в его честь жертвоприношений.
Когда Ксенодот спокойно обдумал все, что услышал от меня, я отдал ему его золото и сказал:
— Я пересчитал твои деньги. Здесь восемьдесят три дарика и серебряные монеты из греческих городов. Меди ты, видимо, носить с собой не привык, значит, ты слишком благородный человек, чтобы быть рабом.
Спрячь свой кошель, ибо тебе все равно не купить меня. Я попросту подарю тебе свои знания о сиканах; им, я думаю, это не повредит. А из золотых монет они бы непременно смастерили женские украшения — ведь они для них то же, что яркое птичье перо, камешек необычной формы или речная раковина.