— Вот это корабль! Будь у меня сто таких судов, я бы с моей командой из Фокеи стал властелином всех морей!

Корабельного бога он не тронул; наоборот, принеся ему жертву, Дионисий взмолился:

— Помоги мне, бог финикийцев! Кто бы ты ни был — защити нас!

На судне он оставил все как было, а финикийские щиты распределил между пятидесятивесельными судами. На носу корабля он приказал нарисовать два больших глаза, чтобы ненароком не сбиться с пути в незнакомых водах.

Вечером море вокруг нас опустело, но Дионисий по-прежнему опасался подходить к берегу и велел своим судам держаться ближе друг к другу — так, чтобы слышать удары весел. Гребцов он менял очень часто.

Со всех сторон раздавались жалобы и стоны раненых. Никаких целебных снадобий у нас не было, так что лечение во всех случаях оказывалось незатейливым: примочки из морской воды и размягченная смола на раны. Сам Дионисий получил множество ушибов, а Дориэй — страшный удар веслом по голове; шлем в этом месте расплющился, и Дориэй, снимая его, охал от боли, потому что к металлу прилип кусочек его кожи с волосами. Но затем он мужественно смеялся и говорил, что нуждается в помощи не лекаря, а кузнеца.

Той печальной ночью, видя вокруг себя столько страданий, я стыдился того, что остался цел, и слезы катились из моих глаз. Я плакал впервые с тех пор, как Гераклит [22]Гераклит из Эфеса (ок. 554—483 гг. до н. э.) — греческий философ, первооснову мира видел в постоянном движении и изменениях; был противником демократов, поддерживавших антиперсидское ионийское восстание. выгнал меня из дома, назвав неблагодарным. Гераклит не мог смириться с тем, что я вместе со всеми исполнял танец свободы и помогал жителям Эфеса в выдворении Гермадора.

Вдруг, откуда ни возьмись, передо мной вырос Дионисий. Проведя рукой по моим щекам, он удивленно спросил:

— Почему ты плачешь, Турмс, — человек, который смеялся во время боя, когда смерть косила вокруг людей?

— Прости мне мои слезы, — ответил я Дионисию. — Я и сам не знаю, отчего они льются. Наверное, не оттого, что ионийцы проиграли сражение. И себя мне не жаль. Но как мне не плакать, вспоминая о пропитанном благовониями воздухе, о восковой табличке с палочкой для письма и о насмешливой мудрости, которая царила в доме моего учителя! Это он открыл мне, что самый долгий путь человек совершает в себе самом и никому не дано узнать свой предел. Вот почему я плачу.