Я прижал его большую ладонь к своей щеке и продолжал навзрыд:
— Однажды Диана кинула мне яблоко, на котором было вырезано ее имя. И это яблоко было для меня дороже всей мудрости моего учителя. Из-за него кружился я в танце свободы. Из-за него подбросил горящий факел в храм Кибелы в Сардах. А теперь я проливаю слезы, не в силах вспомнить лицо Дианы. Поистине нет ничего постоянного, каждое мгновение все изменяется. Меняюсь и я. Все — даже земля и вода — возникло из пламени и в пламя же возвратится. Сам бог — это ночь и день, зима и лето, голод и сытость… Поэтому и он изменчив, как тлеющие благовония. С каждым новым запахом он обретает новое имя.
Коснувшись моего лба, Дионисий озабоченно спросил:
— Тебя случайно не ранили в голову?
Встав лицом к ветру, он смочил слюной указательный палец и подержал его в воздухе, затем прислушался к журчанию воды за кормой, всмотрелся в звездное небо и наконец сказал:
— Человек я не ученый, а все же разбираюсь в морских течениях и ветрах и знаю, как построен корабль. Будь ты простой моряк, я мигом бы осушил твои слезы, вытянув тебя пару раз канатом. Но ты мой друг… Так вот: выбери себе самое красивое ожерелье из нашей добычи, только перестань плакать. Твой плач действует на меня сильнее, чем боевой клич персов.
В ответ я разразился проклятиями и прибавил:
— Можешь выбросить свое ожерелье в море. Сегодня я мечом и копьем лишил жизни многих себе подобных. Их тени преследуют меня. Их холодное дыхание леденит мне лоб.
Дионисий расхохотался и обещал назавтра принести жертву богам в знак нашего примирения, а затем отослал меня спать на благоухающее миррой ложе финикийского военачальника. Запах мирры перебил привкус крови, который я ощущал после битвы у себя на губах. Я погрузился в сон, тяжкий, словно сама смерть, и в этом сне передо мною предстал крылатый призрак женщины с пленительной улыбкой на устах. Но когда я хотел заключить его в свои объятия, он растворился, ускользнув у меня из рук, и исчез.