Затем авгур приблизился к открытым носилкам, где сидела девушка, и проводил ее к каменному ложу в центре арены. Она также была нагая, а глаза ее закрывала плотная повязка. Это была стройная совсем юная девушка. Авгур развязал узел, и повязка упала с ее лица. Девушка испугалась, покраснела, огляделась вокруг и попыталась руками защититься от нескромных взоров. Юноши напряглись, увидев ее; по их глазам было заметно, как они рвутся в бой. Я же ничего не понимал и только изумлялся тому, сколь сильно бьется мое сердце: девушкой этой была Мисме!
Для совершения жертвоприношения ежегодно выбирали самую красивую и благородную этрусскую девушку. Это считалось величайшей честью. Но где они нашли Мисме, почему выбрали именно ее? Я терялся в догадках.
Стояла глубокая тишина, как того требовал обычай. Стыдливый жест Мисме, ее испуганное лицо вызвали у меня подозрение, что согласия участвовать в жертвоприношении она не давала. Но предназначенная в жертву должна была действовать добровольно, поэтому авгур принялся успокаивать Мисме, и в конце концов та гордо вскинула голову, вызывающе оглядела не сводящих с нее глаз юношей и позволила связать себе руки шерстяным священным поясом.
Я сдерживался из последних сил; меня затопило глубочайшее отчаяние, я попытался было уйти. Однако тут я заметил, как изучающе посматривают в мою сторону лукумоны — на их лицах читался явный интерес. Точно так же они смотрели и на Мисме. И тогда я понял, что подвергаюсь очередному испытанию. Очевидно, они полагали, что Мисме — моя дочь, и хотели проверить, смогу ли я пожертвовать собственным ребенком ради соблюдения священного этрусского обычая и доказать, что я — истинный лукумон.
Я не знал, как именно совершается жертвоприношение, но понимал, что каменное ложе посередине арены — это жертвенный алтарь и что юноши станут сражаться друг с другом на мечах. Позже я понял, что тому, кого ранят, но кто сумеет покинуть пределы арены на своих ногах, сохраняют жизнь. Еще я узнал, что если тяжелораненый атлет упадет наземь, но не выпустит меч, то авгур может поднять свой священный посох в его защиту.
Вдруг я почувствовал на себе ясный взгляд Мисме. Она радостно улыбалась мне. И я тут же вспомнил Арсиною. Но красотой Мисме матери уступала — ее стройная фигурка все еще была девичьей и неразвитой. Впрочем, груди ее были круглыми и с розовыми сосками, волосы шелковистыми и вьющимися, ноги длинными и хорошей формы, а бедра — соблазнительными. Теперь она держалась спокойно, нисколько не смущаясь. Наоборот, по сиянию ее глаз я догадался, что она отлично понимала, как вожделеют ее эти двенадцать юношей.
Нет, за Мисме мне нечего волноваться. Она была дочерью своей матери и знала, в какую игру собирается играть. Я с облегчением перевел дух. Неважно, как она попала к этрускам, но на состязаниях она была по доброй воле. За те несколько лет, что мы не виделись, Мисме похорошела, и я гордился ею. Вдруг я встретился глазами с Ларсом Арнтом, который сидел на священном камне Тарквиний. Он то и дело поглядывал на Мисме с таким же восхищением, как и юноши. Посмотрев на меня, он прищурился, как будто желая спросить о чем-то. Не задумываясь, я решительно кивнул.
Ларc Арнт немедленно встал, расстегнул свой плащ и набросил его на плечи тарквинского юноши-борца. Потом он стащил через голову хитон, снял все украшения и браслеты и положил все это на землю, освободился он также и от золотого перстня на большом пальце. Как ни в чем не бывало он взял у юноши меч и щит, занял его место, а ему приказал сесть на священный валун. Тем самым он оказал молодому человеку огромную честь, так что вряд ли юный житель Тарквиний расстроился из-за своего отстранения от состязаний.
Авгур обвел взглядом собравшихся, как бы спрашивая, не возражает ли кто-нибудь против замены борцов, а потом дотронулся посохом до плеча Ларса Арнта, выражая таким образом свое согласие. Ларc Арнт не был таким же загорелым, как юноша; кожа у него была белая и нежная. Гибкий и мускулистый, он выглядел ничуть не старше других атлетов. Полуоткрыв от нетерпения рот, он смотрел на Мисме, а та отвечала ему взглядом, полным любопытства и изумления. На ее живом лице было написано, что ее тщеславию очень льстит внимание одного из богатейших и влиятельнейших тирренов, который намерен рисковать жизнью, чтобы освободить ее и завладеть ею.
Мне же ничего другого не оставалось, как спокойно улыбаться.