И, соединив ладони, он сам подал мне пальцами три странных знака. Но я не понял его и лишь покачал головой.
Не веря своим глазам, он изумленно воскликнул:
— Ты и впрямь не знаешь себя, Турмс? И впрямь не понимаешь, кто ты? Значит, ты впервые испытал свои силы?
Мне надоели эти недомолвки.
— Нет во мне никаких тайных сил, — сердито возразил я. — Я только в шутку просил попутного ветра. А о себе я знаю лишь одно: что я очнулся после удара молнии под дубом близ Эфеса. И был я наг, как новорожденный младенец, и начисто забыл свое прошлое.
— И все же ты носишь его в себе, — ответил Микон. — Иначе ты не воздел бы руки к небу, взывая к богам на непонятном языке. И твое тело не сотрясалось бы так, словно ты исполнял священный танец. Ты, Турмс, знаешь больше, чем думаешь.
Мы беседовали наедине: напуганные фокейцы держались в стороне от нас, Дионисий стоял у руля, а Дориэй покинул палубу.
— Все мы носим в себе наше прошлое, поэтому и узнаем друг друга, — добавил Микон. — Мы носим в себе множество прошлых жизней, которых мы не помним, а также и жизней будущих… Но ты, Турмс, вправе войти в сонм бессмертных — ведь ты стоишь наравне с духами воздуха!
Я попытался положить конец этой нелепой болтовне:
— Ты мне друг, Микон. Но что же тут необычного, если одни люди с первого взгляда нравятся нам, а другие вызывают неприязнь!