Финансист пожал мне руку, не отрываясь от телеграмм; потом со снисходительной иронией сказал:

— Я миллиардер? Что ты себе вообразил, друг мой? Но это ничуть не интересует меня. Я бы не знал, что с ними делать, с миллиардами. Я способен жить на сто су в день. Эти миллиарды, половина которых причитается мне, я дарю Франции. И с сегодняшнего утра банк Ривье бросит их в битву, как с своей стороны тоже сделает Французский банк, чтобы способствовать поднятию франка. Хочешь присутствовать при этой операции? Ты заслужил это!

— Конечно, — согласился я. — Но такой профан, как я, не поймет ничего.

— Я тебе объясню.

И с той необыкновенной способностью раздвоения внимания, которая замечалась у него еще в школе и еще более развитою им методическим упражнением, он стал объяснять, не переставая есть и просматривать корреспонденцию:

— Как ты видел, управляющий Французским банком такой же сторонник ревальвации, как и я. Уже втечение многих месяцев он готовился к атаке, ожидая лишь удобного случая. Ведь в этом все. Итак, в 2 часа сегодня ночью, убедившись в существовании золота в Шербурге, он начал наступление в Нью-Йорке (где в то время благодаря разнице долготы было восемь часов утра). Артиллерийская подготовка перед наступлением. В несколько часов фунт упал на 25 пунктов: вчера вечером он котировался 460, сегодня утром 435.

— Но почему вы не начали действовать раньше, раз это так просто?

— Вот именно! Да потому, что, если не поддержать усилия, за этим искусственным повышением франка последует реакция, при которой он падет еще ниже, как каждый раз, когда пытались проделать такую же штуку, не решаясь пользоваться резервами банка… Но теперь можно действовать слепо, и должно удасться. Ты кончил есть? Да? Тогда бери пальто, шляпу и едем.

Через десять минут «Испано»[27] финансиста покатил нас по бульвару Осман к банку Ривье и К°.

Этот храм божества спекуляции (более современного, более могущественного, чем бог золота, помещающийся в том же храме) соперничает с Лионским кредитом и «Сосиетэ женераль» и блещет еще большим великолепием. Его лестница и центральная зала облицованы мрамором, желтым с черными прожилками, которые особенно выделяют его блеск и придают помещению вид особенного благородства. Стеклянный купол вместе с невидимыми электрическими лампами проливает какой-то особенный, неземной свет. Никаких перегородок между служителями божества и публикой: они встречаются лицом к лицу. Один только жрец банкнотов со своим сундуком, из которого выходят пачки кредиток, заперт в клетку из прозрачных стекол, где он и совершает жертвоприношения.