— Ну, хорошо. Вы можете итти. Но надо будет, чтобы вы были готовы предстать пред правосудием. Судебный следователь вызовет вас.
В это время из соседней комнаты вошел полицейский и положил на пол толстую пачку, рядом с другими подобными же.
— Господин комиссар, вот еще банковые билеты. И разрешите доложить, что, приложив к уху телефонный приемник в той комнате, я слышал все, что говорилось в этом помещении. Несомненно, здесь где-нибудь есть микрофон для подслушивания…
И полицейский, профессиональным нюхом, проследив глазами ход электрических проводов, скрытых золоченным багетом, подошел прямо к модной стенной апликации, в форме химеры и, шаря, сунул палец в ажурный прибор.
— Вот он!
Мои последние тайные сомнения относительно Фредерики теперь рассеялись. Что же касается последней, я читал в ее сухих, но горящих трагической гордостью глазах стыд за отца. Она даже прошептала:
— Несчастный!
Между тем при имени Жана-Поля Ривье, на которого я энергично ссылался, комиссар спустил тон. Он стал менее резок, и после моего разговора по телефону с авеню Вилье (который он мне разрешил), услыхав по второму приемнику голос великого финансиста, который дружески отвечал мне и предоставлял себя в мое полное распоряжение, он стал совсем сговорчивым. Еще немного, и укрощенный комиссар сделал бы то же.
— Не волнуйтесь, сударь. У вас еще есть время. Следствие кончится не раньше полуночи, и барышня не будет ночевать в тюрьме, даю вам честное слово, — заключил он.
Немного успокоившись, я оставил Фредерику и помчался на авеню Вилье. Господин Хото только что ушел. Ривье был один, и я мог свободно изложить дело своей невесты.