Жан-Поль не скрыл от меня всей трудности, даже для него, той услуги, которую я просил у него.
— Этакий старый негодяй! — говорил он о Гансе Кобулер. — Я тебя предупреждал. Отчего ты не доверился мне? Мы бы, может быть, могли предотвратить арест этого прелестного ребенка и твои волнения. Ну, да ладно, ты не сможешь сказать, что даром взывал ко мне для спасения твоей Дульцинеи. Я обязан сделать для тебя это, да и еще гораздо больше.
Благодарность Ривье не была пустым звуком. Он употребил всю свою энергию, чтобы освободить Фредерику.
Роль немого свидетеля, которую играла дочь Ганса Кобулера, — роль эта выяснилась с первых моментов следствия, — допускала ее освобождение без ущерба для правосудия. Смерть Кобулера, делая процесс ненужным, способствовала, между прочим, намерению высших сфер замять это дело.
Но были препятствия чисто административного характера, которые даже сам всемогущий Ривье не способен был устранить в этот поздний час. Лишь в 8 часов утра могла покинуть Фредерика полицейский участок, где она, в качестве арестованной, провела остаток ночи в кабинете комиссара… «на довольно удобном волосяном диване» — уверяла она меня, пудрясь перед карманным зеркальцем.
Во всяком случае, когда, торжествующий, я уводил ее, провожаемый угрюмыми и насмешливыми взглядами дежурных агентов, она ничуть не казалась расстроенной, и лишь глубокая складка на лбу свидетельствовала о драме, которую она только что пережила.
Часа два мы бродили по Парижу, почувствовав потребность побыть в безличной толпе. Фредерика взяла меня под руку внезапным и нежным движением, которое выражало больше, чем длинная благодарственная речь.
Я боялся спросить ее о ее чувствах: выражение ее глаз, как только она отворачивалась от меня, вспоминая вчерашнее событие, становилось жестким и беспощадным, и я видел, что смерть Ганса Кобулер не вызвала в ней того столь частого явления, когда вдова, например, проклинавшая втечение десяти лет супружеской жизни своего мужа, как только он умирает, вспоминая лишь редкие счастливые часы, мысленно обожествляет его.
Помимо своей воли, я выказал, быть может, удивление, или она сама испытала потребность довериться мне, потому что сказала мне вдруг:
— Кобулер не был моим настоящим отцом… Мать моя призналась мне в этом на смертном одре. Мне ничего не стоило подчиняться этому человеку, пока я увлекаясь наукой и чисто умственными проблемами, не знала других чувств кроме радости в разрешении проблем… Да, мне ничего не стоило проводить жизнь за расшифровкой тайных донесений. Душа моя как бы спала. Она еще не родилась. Она начала жить, лишь в последнее время, после того, как я встретила в Вимеро тебя, дорогой Антуан… Когда я тебя впервые увидала, затрепетало мое сердце и возродилась во мне нежная и благородная душа моей матери. С тех пор я с трудом подчинялась приказаниям Кобулера: обиды моей матери просыпались во мне, я с каждым днем все больше и больше ненавидела агента Германии, заставлявшего меня вредить Франции, стране, которая, я чувствовала, была моей родной страной, поскольку она была родиной моей матери, поскольку она была твоей родиной, мой Антуан! Теперь мое прошлое вызывает во мне отвращение. Ты видишь, я покинула «Кларидж», унося с собой лишь то платье, что на мне, и сто франков в ридикюле… Я хотела бы отбросить от себя это прошлое, как я отбрасываю сегодня все, что пронадлежало мне в то время, когда воля моя, по милости Кобулера, служила его гнусному делу. Возьми меня с собой, мой дорогой, уведи меня подальше, в какую-нибудь страну, где я могла бы забыть, что была когда-то Эльзой Кобулер, дочерью этого негодяя… Мое настоящее имя не было загрязнено им… Но — увы! — куда я пойду. Нет ни одной столицы в Европе, куда бы он не таскал меня за собой, чтобы я помогала ему в его махинациях. Я мягко возразил ей: