— О мой дорогой, останемся еще. Проведем вечер в Лондоне. Пойдем посмотреть английский дансинг… Коллизеум… Я видела только светские балы.
— Ты, дорогая моя? Ты хочешь видеть дансинг? — бормотал я. — Но ты очень скоро соскучишься, если не будешь танцевать со мной.
— А почему бы мне не танцовать с вами, сударь? спросила она, зажмурив черные ресницы синих, цвета морской воды, глаз, полных очаровательного кокетства. — За кого же ты меня принимаешь, любимый? Ты воображаешь, что потому, что я кандидатка математических наук и что меня похвалил Эйнштейн, я должна быть букой? Успокойся, радость разума удовлетворяла меня до сих пор, но хотя и литература мне не чужда, это ничуть не мешало мне заниматься спортом, для здоровья. Я умею танцовать, и плавать, и ездить на велосипеде, и играть в теннис. Это, быть может, в сущности для того, чтобы начать жить, если случай представится. Так вот он представляется, ты мне его доставил, мой любимый! Ты увидишь мне нужно восполнить годы «нежизни».
В этот вечер в большом лондонском дансинге Фредерика явилась мне в новом, неожиданном свете, как воодушевительница нашей новой жизни: гибкая и страстная в наслаждении, восхитительно женственная и очаровательнее всех красавиц, благодаря своему поразительному уму.
Она «не узнавала себя больше».
— Ну что, дорогой мой, что ты на это скажешь!? Не так уж плохо для математички? — шептала она мне, нежно, в два часа утра в такси, который вез нас в отель «Савой».
Я ответил ей лишь страстными поцелуями; прижав ее к себе, чувствуя как ее нежное тепло проникает в меня, я чувствовал себя владыкой мира…
Два последних дня, проведенных нами в Париже, пролетели в каком-то вихре.
В эти дни горячечное веселье охватило всю Францию, и мы с наслаждением присоединились к нему: никакая атмосфера не могла лучше подойти к нашему медовому месяцу.
Это необузданное опьянение было обязано отчасти, присутствию болида, как будто небесный посетитель принес на нашу планету радость неземного счастья, расцветающего в мире, созданном исключительно для счастья.