— А каково настроение села?
— Настроение села? — механически повторяет председатель, как бы для того, чтобы лучше уяснить вопрос и обстоятельнее на него ответить. — Со стороны рыбацкой части мы обеспечены. Рыбаки много помогли нам при переправе агитаторов на тот берег, — не спеша докладывает он. — Есть конечно и противные нам настроения. Но в общем деревня за нас…
Последние слова выговариваются на ходу.
Они возвращаются к домам, вновь проходят по саду, по пустым дорожкам осени. Пулеметная и ружейная трескотня остается влево. Похоже на то, что где-то в степи осыпают щебень. Доходят до маленькой хаты, скрытой за деревьями.
Здесь он расстается с ревкомовцами и входит внутрь хаты.
Хата мала, как погреб. Низка. Полутемна. Налево в углу печь. Широкие скамьи. На стенах развешаны карты. Папиросный дым. Папахи и шишаки с огромными вшитыми звездами.
Над картой, положенной на стол, как над колыбелью младенца, склоняются озабоченные лица.
Голоса разделяются. Осторожные — против немедленного штурма. Крым неприступен, как первоклассная крепость. У нас слаба артиллерия. Да она и отстает, тяжелая артиллерия плетется где-то в хвосте. Надо подготовиться, подтянуть резервы, подождать инженерные части, переформироваться, укомплектоваться… Молодежь — за штурм. Командующий — за штурм.
— Имеем ли мы право допускать зимнюю кампанию? — говорит он спокойно и уверенно, как учитель, которому известен ответ. — Мы не имеем права ее допускать. Мы ее не допустим. Враг деморализован. Его легче взять сейчас, немедленно, чем хотя бы немного спустя. Он тоже будет готовиться, переформировываться, подтягивать резервы. А резервы его — вся империалистическая Европа. Кто прогадает на этом деле? — Мы.