Когда вышли за околицу, увидели невдалеке одинокую хату, окруженную тенистым фруктовым садом. Дальше темнел Сиваш. Сзади фруктового сада отряд остановили. Начальник приказал здесь расположиться и передохнуть. Сам он пошел в хату, стоящую особняком, пробыл там минут пятнадцать, вернулся и сообщил, что скоро бойцы будут накормлены, до вечера простоят здесь, а вечером вольются в дивизию и в штурмовой колонне двинутся через Сиваш.
V
Иван Моторный мог отлучиться на полчаса. Он быстро зашагал назад. Знакомая улица. Черт возьми, как она знакома! Он может по пальцам перечислить, где кто живет. По фамилиям, по именам и отчествам. Шаги все ускорялись и ускорялись. И наконец он перед хатой. Забор вокруг полуразрушен. Сзади виден Сиваш. Он виден из каждой хаты. Село стоит на берегу Гнилого моря.
Мать не узнала сына, этого улыбающегося высокого парня с огрубелым, заросшим лицом. Она вязала что-то, быстро перебирая спицами, обернулась и глядела вопросительно на подходящего красноармейца, думая, что это пришел один из тех, кого поставили к ней в хату. Потом схватилась за голову и, пригнув колени, закачалась, как припадочная. Они не видались много лет — не удивительно, что она его сразу не узнала.
Она сидит рядом с сыном и благоговейно разглядывает его. Сидят оба молча. Ему не о чем спросить мать — он видит ее осунувшееся, почерневшее лицо. Хозяйства нет. Нужда.
Он начинает ей рассказывать о том, что скоро Крым будет взят и тогда для таких людей, как она, станет легче жить. Он хочет ее порадовать, заинтересовать будущей жизнью, говорит, что лучше будет ей поступить на завод в работницы, чем держаться за этот разрушенный дом. Вот кончатся бои, он ее возьмет в город. Обязательно возьмет в город. Они будут жить вместе.
Полчаса — промелькнули незаметно. Красноармеец уже прощается с матерью. Он обнимает ее. Тетка Галина припала к его руке, вцепилась в нее и не отпускала.
— Пора идти, — говорит он, слегка отдергивая руку. — Пора, в самом деле, идти.
Она подняла голову и тревожно глядела на него. Растерянно перебирала его рукав. Лицо ее похоже на остренький треугольник, угол которого впивается в тощую грудь.
— Минутку побыл и нет его, — бормочет она. — Ведь сейчас только пришел. Куда же ты, сынок? Как же без угощенья пойдешь? Голодный. Ничего-то у меня нет… Побегу я, дура такая, к Антипенкам. Вымолю кусочек сальца.