- Не сердись. Я, наверно, дура или злая, Я тебя всегда обижаю. Не сердись. Ну, Паша!
Нет, так с ним она никогда не разговаривала. У Паши даже в горле защекотало.
- Ты не знаешь… - поднял он наконец глаза.
- Чего? - осторожно спросила она, не отрываясь взглядом от его серых, всегда спокойных глаз, в которых так неожиданно блеснула сейчас влага.
- Не знаешь, как тяжело голыми руками землю обрабатывать. Перед войной были у нас в Лукьяновке и тракторы и прицепные комбайны. А при немцах все сгинуло. Дед мой как увидел, что опять к старому повернулось дело, взял каменюку да той каменюкой и двинул немецкого коменданта по черепу. Убить не убил (очень слабый был старик, совсем древний), а на виселице жизнь кончил. Весной подошли наши и погнали немцев. В селе только бабы остались да дети. Вот тут и хозяйничай. И коров впрягали в плуги и сами впрягались. Всю землю потом полили.
- И ты? - шепнула Маруся.
Паша удивленно вскинул на нее глаза.
- А то как же! Принуждать никто не принуждал, а по доброй воле работали ребята и младше меня… - Он помолчал и улыбнулся. - А вчера как увидел я эшелон с новенькими комбайнами, так сердце у меня и запрыгало. Может, подумал, и в нашу Лукьяновку какой завезут. И так мне стало жалко, что ты не видела, как плывут эти корабли!
- Почему жалко? - перегнувшись через стол, спросила Маруся. - Почему, а?
Паша заколебался: