— Спасибо, товарищи, за честь! До самой смерти не выпущу этого знамени из рук!
Ленька, гревшийся в это время у печки, вдруг почувствовал, как у него опять затеплело в груди.
«Ай, да что это у меня такое бывает? — подумал он. — Прямо-таки ни с того, ни с сего».
Но, взглянув на потеплевшие лица комитетчиков, понял, что это бывает не только с ним одним.
Когда все разошлись, Ковтун сказал каким-то помолодевшим голосом:
— Ну, Акимовна, скоро конец моей нудьге: выхожу на волю.
И обеими руками молодецки расправил усы.
В газетах перестали печатать сводки о положении на фронтах. На север и с севера шли только воинские поезда. Люди, пробившиеся в город пешком или на санях, рассказывали, что в сорока верстах от города был слышен орудийный гул, но где именно шли бои, сказать не могли.
Как ни старался Ковтун преодолеть в себе чувство нетерпения, оно беспрерывно пробивалось наружу: то он подходил к окну и долго смотрел сквозь зелень герани на улицу, точно искал там признаков грядущей перемены; то посылал Галю на Сенной базар послушать, о чем говорят в народе; то допрашивал Леньку, не заметно ли по лицам заводского начальства, что дела белых на фронте плохи. Только на четвертый день после совещания пришла, наконец, с таким нетерпением ожидаемая весть. Принесла ее все та же женщина, с которой Ленька уже трижды встречался. Ковтун, услышав в сенях ее голос, когда она здоровалась с открывшим ей дверь Ленькой, так и бросился ей навстречу.
— Шо? Ну, шо? Де воны? Колы?