— Такая жертва, Мария…
Она прервала его:
— Ты ошибаешься, это не жертва, Виктор.
— А что же это по-твоему?
— Просто… Просто любовь, — сказала она тихо, отчётливо. Воронцов вздрогнул. Голос её был звучен, полон музыки. Он взглянул на неё, словно увидел её впервые. Она стояла перед ним в ореоле светлых-светлых волос, в золотистом облачке, пронизанном светом. Спокойное лицо — прозрачные, безмятежные глаза, смотрящие прямо в его глаза. Он изумился. Перед ним стояла прежняя Мария, Мария, какой она была до ложного сообщения о смерти Григория. Это была та Мария, которую он помнил со времени её счастливых дней, когда она была вместе с Григорием.
Исчезли тени у губ и под глазами, словно кто-то одним движением стёр с этого лица переживания долгих месяцев и вернул ей почти детскую свежесть, освещённую внутренним светом.
Да, это была прежняя Мария, и тут уж не о чем было говорить.
— Ну, так… желаю тебе счастья, Мария, — сказал он, зачем-то оглядываясь, словно искал чего-то, хотя портфель он держал в руках, а шляпы не снимал входя.
— Я счастлива. Не сердись на меня, Виктор… Ты…
— Оставь, — резко прервал он. — Обо мне тебе нечего беспокоиться.