— Слушай, ты это к чему о Гавлине? — пытливо взглянул вдруг на него Лужняк.
Малевский смутился.
— Как, к чему? Я просто так… что, мол, это совсем другое…
— Ты полагаешь…
— Ничего я не полагаю! С ума ты сошел, что ли? Тут совсем другое дело… Были у тебя в руках имена и адреса вывезенных детей? Мог ты их показать кому-нибудь? Мог доказать, что четыреста тысяч детей умерло? Нет! А тут — комиссии, трупы, все как полагается.
Но Лужняк все еще подозрительно всматривался в лицо гостя.
— Чему же ты так радуешься?
— Как это — чему? Эх, Лужняк, Лужняк, далеко с твоим умом не уйдешь! Да ведь это же козырь, и какой козырь! Тут уж большевики не выкрутятся.
— Ладно. Положим, что так. — Лужняк мрачно жевал погасшую папиросу. — Но все это, как ты называешь, большая политика, политика дальнего прицела. А с нами что будет, я тебя спрошу?
— То есть с кем — с нами?