— Они над Киевом.
В рассеянном, ровном мраке появились искорки. Они вспыхивали и гасли, на мгновение сверкнув в небе.
— Зенитки бьют.
— На нас они идут или на город? Бомб не слышно!
— Чего им на город бросать? Что там, в городе? А тут… Небось уж знают, сколько здесь составов скопилось. Да и мост разрушить охота…
— Тише, не болтайте, послушаем!
Стефек стиснул зубы. Сердце бьет в набат. Ведь вот не впервые он это переживает, а привыкнуть не может. И хуже всего именно ожидание. Даже первая бомба приносит какое-то облегчение — сердце успокаивается, начинает биться ровнее. Потому-то Стефеку — и не ему одному — так хочется, чтобы скорей уж началось.
Искорки в небе сгустились. И вдруг где-то далеко — над городом или немного ближе сюда, к Дарнице, — повис огромный фонарь, осветительная ракета.
Уже слышался протяжный, прерывистый гул моторов. Эти перерывы пугали — будто мотор замирал на мгновение, готовясь к чему-то ужасающему. Гул все усиливался, превращался в рев, надвигался, как гроза. Сомнений не оставалось. Враг не собирался нападать на город, огрызающийся сотнями зениток. Самолеты шли сюда, где поблескивающая лента реки обнаруживала черную поперечную линию моста и выдавала лежащий за ним огромный дарницкий железнодорожный узел, забитый десятками поездов.
Над городом, как меч из голубой стали, поднялся луч прожектора. За ним второй. Десятки, сотни прожекторов обшаривали мрак, мощными взмахами, как гигантские метлы, обметая небосвод. Все ближе гремели зенитки, все ближе слышался рокот моторов, он наполнял воздух — казалось, ревут и небо и земля. Над лесом, вырвав из тьмы верхушки черных сосен, повисла на парашюте ракета. Потом другая, третья. Все ближе и ближе протяжный, долгий вой — и, наконец, грохот первой бомбы.