Он вспомнил радиотехника, киевлянина, который когда-то на аэродроме рассказывал ему про гражданскую войну:
«Семнадцать раз сменялась тогда в Киеве власть. Выходишь утром на улицу и только осматриваешься — кто в городе? За ночь власть перемениться могла. Я еще маленький был, и то помню, и отец рассказывал, и мать… Белые, потом наши, опять белые, потом банды, ну — без конца. Только стихнет — афиши расклеют, знамена повесят, а тут снова — стрельба, снова дерутся, все с самого начала — расстрелы, плакаты, объявления, знамена, — и те деньги, что вчера ходили, сегодня ничего не стоят… И только — раньше я бы тебе этого не сказал, но теперь можно, — только хуже всех были поляки. Офицеры Пилсудского… Как наскочили они на город, так на другой день ни одного фонаря на улицах не было, чтоб на нем человек не висел… Всех, кто им только в руки попадался, — женщин, подростков, всех вешали, всех расстреливали…»
Да, да, это было в том самом Киеве, через который, не останавливаясь, шел теперь на запад их эшелон. И было это двадцать четыре года тому назад.
А теперь седой уже советский солдат — он-то, наверно, мог помнить те дни, когда на каждом фонаре висел человек, мог видеть это своими глазами — махал рукой солдатам с белыми орлами на шапке и дружелюбно кричал им:
— Молодцы поляки…
И это счастье. Высокое, несказанное счастье.
— Смотри-ка, девушки у пулеметов! — заметил кто-то.
— Где, где?
— Вон, гляди, блондиночка! Ох, и какая блондиночка…
В выступах моста, окруженные ящиками с песком, бочками с водой, виднелись счетверенные пулеметы. Из-под зимних солдатских шапок на проходящие вагоны глядели девичьи лица.